Это небольшой дощатый домик довоенной постройки. Изначально внутри него были устроены двухъярусные нары — отсюда и название «кубрик».

Николай Андреевич Перцов, первый жилец кубрика, своими руками утеплял и обустраивал его: установил печку-буржуйку, переделал и утеплил потолок, а позже — окна, дверь и стены. В ту пору кубрик оставался единственным
изолированным жильём, пригодным для круглогодичного проживания. Зимой его заносило снегом настолько, что поутру можно было выйти на улицу, только дождавшись, пока откопают снаружи. В сильные морозы дом промерзал насквозь.

Летом 1952 года Перцов и его супруга Н.М. Перцова уступили кубрик профессору Л.А. Зенкевичу, который приехал со студентами на летнюю практику. Тогда же в здании установили большие окна и организовали первую лабораторию на 9 мест. Николай Андреевич сложил небольшую кирпичную печь, заменив ею буржуйку. В последующие годы кубрик перестраивали и дооборудовали. Ещё долгое время он оставался престижным жильём для почётных гостей биостанции.

Начиная с 1952 года здесь жили: академик Лев Александрович Зенкевич (учёный-океанолог, зоолог и гидробиолог, создатель отечественной биологической океанологии; кстати, именно он сделал здесь настилку пола); профессор Владимир Александрович Свешников (основатель отечественной школы изучения личинок многощетинковых червей), а также один из прежних директоров ББС в военные годы (1941–1946) Георгий Георгиевич Абрикосов. В разное время в кубрике селились начальники практик, научные сотрудники станции и других подразделений биологического факультета МГУ.

С конца 2000-х годов и по сей день кубрик является домом для аспирантов.

The post Самое старое из сохранившихся зданий на ББС — Кубрик first appeared on Беломорская биологическая станция им. Н.А.Перцова МГУ.

В первые годы существования биостанции (1938–1939) начало зарождаться водолазное дело. В это время МГУ приобрёл водолазное оборудование. По заданию заведующего кафедрой профессора Льва Александровича Зенкевича летом 1939 года были совершены первые погружения в трёхболтовке. Их выполнил Анатолий Иванович Савилов – на тот момент аспирант кафедры зоологии беспозвоночных МГУ.

В военные и послевоенные годы, вплоть до 1951 года, водолазное дело пришло в полный упадок. Остатки снаряжения — скафандр с металлическим шлемом, свинцовые ботинки и шланги — вот и всё, что от него осталось.

Возрождение подводного движения
(1959–1960)

Летом 1959 года на сборах спортсменов-подводников в Массандре группа водолазов решила продолжить практику погружений на Белом море. Этому начинанию поспособствовал Л.А. Зенкевич. Так сформировалась первая водолазная группа из 16 спортсменов — физиков, радиостов, металлургов, биологов и астронома.

На первых порах снаряжение изготавливали сами подводники: клеили гидрокостюмы, мастерили боксы для фото- и киносъёмки.

В 1960 году на ББС приехали первые аквалангисты из Московского клуба ДОСААФ под руководством инструктора Анны Николаевны Нелидовой. На каждого участника экспедиции приходилось до 80 кг груза.

Кустарное снаряжение дополнили семью аквалангами, закупленными при поддержке ЦК ДОСААФ, а также компрессором ПЗУС, который МГУ предоставил во временное пользование.

Важным достижением водолазного дела стала возможность собирать животных нетронутыми и сохранять подводные биотопы — то, что невозможно сделать другими орудиями сбора бентоса (драгами и черпаками). В этот же год были проведены первые подводные фотосъёмки.

Перед аквалангистами поставили первые научные задачи: оценить эффективность орудий сбора бентосных проб (дночерпателя) на разных грунтах. Этим направлением руководила Вера Александровна Броцкая — (доцент кафедры зоологии беспозвоночных).

В том же году водолазы решали задачи по количественной оценке морской растительности. Научную работу курировала Мария Степановна Киреева (ВНИИРО). Кроме того, в список задач входил сбор материала для практикума — собирали звёзд, асцидий, губок и моллюсков.

Развитие водолазного дела на ББС
(1960–1970-е)

С 1960 года водолазы ежегодно участвовали в жизни биостанции — не только в научной работе, но и в строительстве.

В 1964 году руководителем оформившейся водолазной группы стала выпускница кафедры физиологии животных Галина Ефимовна Самонина (доктор биологических наук), которая долгие годы изучала на ББС особенности парасимпатической регуляции сердца костистых рыб.

В дальнейшем на биостанцию приезжало несколько поколений подводников-любителей из МЭИ (Московского энергетического института). В июле они подготавливали вельбот для выходов в море, чинили компрессор и прохудившееся снаряжение, а в августе ныряли.

Зоологи под водой (с 1980-?х)

С 1983 года курирование водолазной станции взял на себя выпускник кафедры зоологии беспозвоночных Александр Борисович Цетлин, имевший к тому времени водолазную квалификацию, подтверждённую ДОСААФ. С тех пор водолазной станцией руководят только выпускники кафедры: Михаил Сафонов (с 1993 г.), Мария Плющева (с 2003 г.), Константин Соловьёв (с 2005 г.), Елена Ворцепнёва (с 2008 г.) и Александр Семёнов (с 2010 г.).

Первый «Дом подводников» (в обиходе — «водолазка») был задуман ещё в начале 1970-х М.Г. Булычёвым (одним из первых водолазов) вместе с Н.А. Перцовым, но тогда его так и не построили.

Вплоть до 2013 года водолазная станция ютилась в сарайчике вместе с компрессорной и шкиперской — на том самом месте, сейчас стоит современный водолазный комплекс.

Новая «водолазка» была построена благодаря моральной и финансовой поддержке множества людей.

О работе водолазной службы на станции в настоящее время можно узнать на сайте биостанции.

The post «Водолазка» first appeared on Беломорская биологическая станция им. Н.А.Перцова МГУ.

С.Э. Шноль был другом Николая Андреевича Перцова, создавшего Беломорскую биологическую станцию. Он часто бывал на ББС, очень любил ее и много писал о ней. В его книге «Герои, злодеи, конформисты отечественной науки» отдельная глава посвящена Николаю Андреевичу и Беломорской биостанции. Последняя его статья об истории ББС МГУ, лирическая и насыщенная фактологией, вышла в книге «Арктика. Наука в минус сорок«, вышедшей в 2014 году.

Некоторые воспоминания, опубликованные в журнале, посвящены также и Беломорской биологической станции МГУ.

Историко-биологические исследования, том 17, № 1. 2025 г. 213 с.

ISSN 2076-8176 (Print).

ISSN 2500-1221 (Online).

Оглавление

• К 95-летию С.Э. Шноля (1930–2021)
• В.В. Птушенко. След личности (Предисловие к воспоминаниям о С.Э. Шноле).
• Л.Н. Краснопольская, И.Г. Минкевич. Просветитель по убеждению (интервью взял В.В. Птушенко).
• Г.Р. Иваницкий. Романтик в науке (интервью взял В.В. Птушенко).
• Т.И. Макарова. История творится каждую минут.
• В.А. Голиченков. Благожелательность и бесстрашие Дон Кихота (интервью взял В.В. Птушенко).
• В.А. Твердислов. Мне повезло, у меня был Шноль (интервью взял В.В. Птушенко).
• В.И.Полтев. Изначальная доброжелательность.
• З.И. Вишневская. Ботанические экскурсии.
• Т.С. Малова. Лучшие годы жизни.
• Г.И. Бортникова. Он тратил силы на поддержку молодых ученых.
• А.П. Сарвазян. У начала эластографии.
• Ф.И. Атауллаханов. Две стороны медали (интервью взял В.В. Птушенко).
• А.Л. Блюменфельд. Он был фанатично предан науке (интервью взял В.В. Птушенко).
• М.В. Мина. Умный, хороший человек (интервью взял В.В. Птушенко).
• Документы и публикации
• В.В. Птушенко. Выдвижение работы «Обнаружение нового класса автоволновых процессов…» на соискание Ленинской премии Институтом биологической физики АН СССР.

The post Выпуск журнала «Историко-биологические исследования», посвященный 95-летию С.Э. Шноля (1930-2021) first appeared on Беломорская биологическая станция им. Н.А.Перцова МГУ.

Как в книге Екатерины Каликинской «Страна ББС», вобравшей в себя воспоминания множества людей, так и в других, в том числе устных воспоминаниях о Беломорской биостанции звучала мысль, что после Перцова на протяжении примерно 20 лет состояние станции непрерывно ухудшалось. Но это не так.

Дело в том, что Н. А. Перцов создал не только саму биостанцию и определённую модель управления хозяйством. После его кончины на ББС осталась группа людей, скажу так – сильно привязанных к этому месту. Как сказал Андрей Лукин в июле 1987 года (цитирую по памяти): «Я не знаю, что дальше будет, но до сих пор это место мне нравилось. И я с удовольствием работал на биостанцию.»

И эти люди, примерно 8-12 человек средних руководителей (и среди них автор),дотоле работавших конкретно с Николаем Андреевичем, под его началом, теперь без него не хотели предавать любимую работу, бросать дело, к которому пристрастились, не желали никакого упадка – и не допустили.

Больше того, ББС в конце 1992 года чувствовала себя даже лучше, чем в конце 86-го. Я попробую это показать, сравнив состояние хозяйства в начале и в конце этого периода.

Для иллюстраций использованы фотографии некоторых страниц из сохранившейся рабочей тетради автора.

Охрана природы и землеотвод. В начале августа 1987 года, когда на полуостров Киндо высадилась и начала работы разведывательная партия Чупинского ГОКа, обнаружилось, что бытовавшее мнение о том, что территория вокруг биостанции принадлежит МГУ практически ни на чём не основано, что земельные документы, в том числе и на сам посёлок, на ЛЭП и на полуостров, которые в своё время были оформлены совершенно правильно, теперь либо не соответствуют новому законодательству, либо устарели. То есть биостанция никаким законодательным образом не защищена от деятельности промышленных предприятий типа леспромхоза, горного комбината и т. п.

К 1992 году было сделано следующее: 1. Землеотвод под посёлок «Приморский» (15 га) был оформлен надлежащим образом. 2. Велись работы по землеотводу под ЛЭП и под службы в Пояконде. 3. Организован республиканский заказник «Полярный круг» (учреждён в 1990 г.). Для его создания большую работу провели тем или иным образом связанные с ББС бывшие командиры дружины по охране природы биофака, а также созданный С. И. Забелиным социально-экологический союз. Сотрудничество с чиновниками в Петрозаводске было бы очень и очень затруднено, если б не помощь местных активистов Союза. В обследовании территории будущего заказника принимали самое деятельное участие А. Д. Виталь и студенты-биологи, в основном дружинники, в свободное от практики время.

Штаты. (персонал) Так получилось, что в 1986 году с биостанции ушло много людей. Люди уволились по разным причинам, но, независимо от причин, их уход стал серьёзным ударом для биостанции.

Бунт команды сейнера привёл к тому, что там сменился капитан, кто-то из моряков уволился, кто-то перешёл на берег. В том же году уволились: отец и сын Торгановы (моряки) – как бы к ним ни относиться, но они работали; Саша Выблов – электрик, радист, аккумуляторщик; Саша Жданов – старший инженер (а заодно и его жена); Лиза Тихонова, инженер. Пропал безвестный тракторист, ухитрившийся за год привести новый трелёвочник ТТ-4 в практически нерабочее состояние, он бросил его в Пояконде и исчез; ещё один тракторист Удалкин пил горькую, его держали из-за жены, которая топила баню – но всё равно скоро обоих уволили, и баню пришлось топить Таурьяниной, больше было некому. Рабочих («мужиков на все руки») было четыре человека (И. У. Павлов, А. Меньших, С. М. Нифакин и Н. С. Табанин). А на всё техническое хозяйство ББС осталось два человека: Александр Владимирович Борисов, который работал всегда скрупулёзно и тщательно, но не мог разорваться, реально он успевал лишь следить за вездеходом, «бураном» и шассиком; да Паша Шелков, который к тому времени утратил всякий интерес к работе, а весной переселился в Чёрную речку.

Николай Андреевич прекрасно осознавал ненормальность создавшегося положения. Особенно его беспокоила нехватка технически грамотных сотрудников. Ещё в середине осени он с горечью произнёс: «Забудьте про Жданова. Жданов теперь – это отрезанный ломоть!» И ещё: «Мне до зарезу нужен дизелист для работы на берегу, в том числе для обслуживания электростанции. Электростанция нужна редко, но она должна быть в порядке». И перемены к лучшему начались, но не сразу. В середине зимы приехали Спиридоновы и остались на несколько лет, пока Сергей Сергеевич мог работать; весной возникли Легостаевы (Саша и Ира) и Сергей Телепнёв из Кандалакши – и ребята сразу взялись разгребать завалы из лежащей мёртвым грузом техники. Сергей был тем самым до зарезу нужным дизелистом – трудолюбивым и квалифицированным. Жаль, что ему пришлось уйти из-за того, что он не сработался с Таурьяниным.

Здания и сооружения. Кровля пилорамы была настолько ветхая, что зимним штормом её частично снесло. Кровли общежития и аквариалки текли, причём в аквариалке текло хронически и безнадёжно. Засыпные дома из-за проседания опилок стали холодными. Печи в общежитии и в части других домов требовали срочного ремонта. То же – с электропроводкой в общежитии. На пилораме сохранялась частично старая проводка на 127 вольт, и после ухода Жданова лишь Саша Борисов имел хоть какое-то представление – откуда и куда какие провода проведены. Пол в новой бане уже начал подгнивать, а душевая там так и не была запущена. Новое строительство заметно притормозилось: домик на Лесной и слесарно-механическая мастерская стояли в недостроенном виде, пристройка к аквариалке существовала в виде котлована с треснувшим фундаментом, да и сам аквариальный корпус выглядел не лучшим образом, там требовался капитальный ремонт. Вновь построенная летом – осенью 86 года канализация с выходом в море оказалась заброшенной. Последняя клеть на пирсе в Пояконде ушла в зиму почти не загруженной камнями со всеми вытекающими последствиями.

ЛЭП и электрика. Трасса ЛЭП сильно заросла, и Перцов планировал направить на расчистку стройотряд, но ни в 86, ни в 87 году это сделать не удалось. Но главная беда была не в этом: столбы, особенно на болотах, наклонялись; крюки, завинченные когда-то в сырые брёвна, теперь легко выпадали из сухой древесины. А если провод под напряжением касался столба, то в сырую погоду опора выгорала, и это были не единичные случаи.

Первый этаж студенческого общежития отремонтировали, но требовалась новая электропроводка. В целом по посёлку наблюдался жуткий перекос фаз, а о проверке сопротивления петли фаза-ноль, состояния заземления, работоспособности защитной автоматики даже речи не шло. Специалисты – киповцы и наладчики, каждый сентябрь приезжавшие на ББС, собирали бруснику и ловили рыбу, Жданов в последние годы ничего иного от них не требовал.

Электростанция. В 86 году приехал новый дизель-электрогенератор на 75 кВА, который так и стоял на улице. На складе с техникой был новый, в заводской консервации дизель на 12 кВА, но об этом никто не знал. Старая электростанция, как выяснилось при попытке её запустить, нуждалась в серьёзном ремонте генератора и управляющей аппаратуры.

Флот. В навигацию 1987 года на ББС работали: сейнер, «Научный», «Адмирал», катер ЛМ-4, два МСП, дора с рубкой.

Нормально функционировали: «Научный», «Адмирал», один из МСП и дора. Сейнеру был нужен капремонт (и в августе он ушёл в Ленинград), ЛМ-4 из-за постоянных поломок почти не ходил, на одном из МСП надо было менять двигатель.

Наземная техника. Осенью 86 года единственным трактором, находившемся в рабочем состоянии, был «Шассик» — самоходное шасси Т-16. Кроме того, благодаря усилиям Саши Борисова, работал вездеход ГТС и один из двух «Буранов», второй Саша разбирал на запчасти. Всё остальное не двигалось, даже корабли нечем было вытягивать на берег.

Стройотряд. Насколько может судить автор по рассказам самих стройотрядовцев – уникальное, неповторимое движение, созданное Н. А. Перцовым, – беломорский стройотряд – к середине восьмидесятых, похоже, несколько выродилось. Молодые физики и математики приезжали потусоваться и за это готовы были что-нибудь поделать. А что и для чего – не особо интересовались. Биологов среди ребят практически не осталось. Со стороны стройотряд выглядел мало организованной толпой, живущей своей собственной жизнью. Категорически против стройотрядов выступали ВСЕ сотрудники биостанции.

Показательно, что даже приезд старших, бывалых ребят был затруднён. В конце января 87 года на ББС приехало человек шесть – семь опытных стройотрядовцев, которых из-за отсутствия дров вынужденно поселили в столовой. Отапливались изношенными электроплитами(!), и это в условиях катастрофического дефицита электроэнергии. К чести ребят, без дела они не сидели и перекрыли часть кровли общежития.

Общее состояние. О тяжёлом положении лучше всего говорят два пожара, случившиеся почти подряд. Только-только построили новые стеллажи после пожара на режимном складе, как сгорела слесарно-механическая мастерская. Пожар в этой мастерской в феврале 87 года я хорошо помню: биостанцию спасло лишь полнейшее отсутствие ветра, средств для тушения пожара не было никаких абсолютно. Кстати, в мастерской при пожаре сгорели и станки, и единственный работающий сварочный аппарат.

Острая нехватка угля для котельной и почти полное отсутствие дров едва не привели к размораживанию аквариалки и 8-и квартирного дома. Пришлось аврально пилить ёлки на БАМе и развозить по посёлку на лошади.

Новую морозильную камеру для столовой привезли в разобранном виде и сложили прямо на землю, где она и пролежала почти год, пока её не нашёл А. Д. Лукин, озаботившийся – куда девалась столь ценная вещь. «Нет, ребята, я так работать не буду. Я столько сил угрохал, чтобы эту камеру достать!». А никто и не знал – что за странные щиты валяются возле столовой. Собирать камеру было решительно некому. История с этой камерой – не единичный, а, наоборот, весьма показательный случай; правило, следствие создавшегося положения.

Это лишь достаточно короткое описание хозяйства ББС на то время, и я не сгущаю краски, как можно подумать, ситуация была в самом деле сложной. В этих условиях, когда не стало Директора, коллектив пребывал действительно в несколько похоронном настроении. В частности, в тот момент на ББС находилась большая группа строителей из МГУ, они начали работы на пристройке, но вопрос о продолжении какого-либо строительства встал очень остро: мало того, что все идеи, планы, документы были сосредоточены в руках Перцова, так ещё и сил и средств было столь мало, что, казалось, надо сосредоточиться на главном – на обеспечении практики.

Для начала отмечу, что если 88 и 89 годы были благоприятными для любой деятельности, то уже в 90, а, тем более в 91-92 годах проблемы страны напрямую затронули и нас. Тем не менее, кое-что удалось сделать.

Штаты. В 92 году все клеточки в штатном расписании были заполнены полностью. Более того, некоторые люди, работавшие на ББС, получали зарплату из других источников, так что никакой нехватки рабочих рук не было. Добавлю, что было много энергичной молодёжи, коллектив был настроен на работу и достаточно дружен, крупных внутренних конфликтов не было. К примеру, Новый год в 90-м встречали в холле аквариалки едва ли не все вместе, в 91-м большой компанией в 9 домике (Зенкевича).

Конечно, всякое случалось. К примеру, тот же домик Зенкевича в одну из зим провонял сивухой настолько, что даже рядом стоять было трудновато. А мужики, шедшие из бани, неизменно в этом самом доме застревали, иногда до утра. Хорошо, что Саша Борисов проявил твёрдость и в какой-то момент решительно пресёк винокуренное производство.

Здания и сооружения. Во всех без исключения постройках был выполнен как минимум текущий, а в большинстве и капитальный, ремонт. Перечислю лишь основные выполненные работы. Аквариалка – капремонт, в т. ч. с расширением библиотеки за счёт балкона. Пристройка – выполнены основные работы и временная крыша. Новая мастерская, домик на Лесной – завершены. Построен 4-х квартирный дом и, почти полностью, дом для ихтиологов и так далее. Для примера приведу записи из рабочей тетради:

 Вот как шёл ремонт аквариального корпуса в 1988 году:

И на следующих страницах (привожу распечатку):

19 марта суббота те же комнаты, 17-я готова кроме пола

20 марта работали немного, клали плитку в11

23 марта среда полностью закончили: 9, 18, 10, 11. Туалет 2 этаж. 17 без пола

делают: 16, туалет 3 этаж; коридоры 2, 3 этаж, 14

Подготавливали 7

Выяснилось отсутствие краски.

В итоге в 1988 году в АК сделали:

1. Ремонт кровли (кроме голубятни) – осенью 87 г.
2. Побелка, окраска всех помещений, кроме подсобных.
3. Расширена библиотека.
4. Метлахская плитка: лаб 11, 1, коридор 2 этажа.
5. Линолеум: 16, 7, библиотека, холл.
6. Брекчия – площадка 1 этаж.
7. Холл – стенные шкафы, панели.
8. С-тех: замена труб водопровода, гальюны, у насоса. Отопление: стояки в холле, расширит. бак, кран у входа в котельную, перенос насоса подпитки и монтаж электрокрана.

Эл-монтаж: библиотека – проводка для новых светильников; подвал – щиток 380\220; котельная – вентилятор, насос подпитки и кран.

А вот ещё из той же тетради:

Выполнено в 1991 г.

1. Дом 8 закончили [пристроили 2 новых тамбура с входами и дом разделили на 4 квартиры. В. Л.]
2. Дом 9 закончили (без крыши).
3. Текущий ремонт в пяти квартирах (Быстров, Семёнова, Субботина, Широкова, Козлова).
4. ТП [новая подстанция В. Л.] – двери.
5. Брусовой [4-х квартирный В. Л.] дом 2-й этаж, аппендикс.
6. Крыша «голубятни» на аквариалке.
7. Дом ихтиологов июль – август коробка, 6 сентября – крыша.
8. Аквариалка пристройка: отопление подключили – август, подгонка рам – август, водопровод – сентябрь.
9. Дорога в Пояконде к пирсу и Братусовым – август.

 Дорога к дому ихтиологов начали отсыпку – июль.

И так далее – каждый год.

К слову сказать, даже такая мелочь, как запуск в работу двух душевых кабин в бане к лету 1988 года облегчил жизнь для многих, особенно для девушек-поварёшек. К этим кабинкам выстраивались очереди.

ЛЭП и электрика. Все эти годы всерьёз пришлось заниматься поддержанием старой ЛЭП и подготовкой к строительству новой. Для наведения порядка все опоры пронумеровали и следили за состоянием каждой, чтобы предупреждать падения и другие аварии. Чтобы нас не отключила Кандалакша, сотрудников электросетей каждую осень вывозили на «Научном» на острова за брусникой. В какой-то момент вместе с начальником районных электросетей вся ЛЭП была досконально обследована и составлены предписания, которые биостанция обещала выполнять.

Одновременно подготавливалось новое строительство. К концу 92 года мы построили новую трансформаторную подстанцию, поставили оборудование. От МГУ было получено согласие на финансирование строительства ЛЭП, и принят первый вариант проекта, который надо было согласовывать с местным электроначальством.

Отчасти заменены, отчасти построены новые воздушные линии от аквариалки по Староконюшенной и Лесной улицам. Биостанция разработала и утвердила в МГУ проект полной реконструкции электросетей.

И, что очень важно, мы добились снятия лимита на потребление электричества, давившего нашу жизнь. Университет в какой-то момент согласился оплачивать всё электричество, что биостанция истратит. Рост расхода энергии был согласован и с Кандалакшей.

Электростанция. Если коротко, то: старая станция (60 ква) была отремонтирована, новая (75 ква) установлена, запущена и синхронизирована со старой, теперь они могли работать вместе. Аварийная (12ква) расконсервирована, установлена и опробована. Всё работало.

Флот. Все, имевшиеся в наличии посудины, кроме сейнера, находились в рабочем состоянии и были укомплектованы экипажами. Сейнер, к огромному сожалению, в 92 году пришлось вновь отправить на ремонт, где он и пропал по независящим от сотрудников ББС причинам.

В 1990 году получен новый «Научный». Так вышло, что с завода катер был выпушен с кучей недоделок – такое уж было время – и для исправления ситуации требовались запчасти. В поисках этих запчастей, а также запчастей для тракторов и, элементарно, судовой краски и прочих нужных мелочей, зимой 91-92 года В. Л. Мардашов и В. А. Лебедев объездили на старом самосвале ЗИЛ-130 едва ли не половину Мурманской области, от Куолоярви на границе с Финляндией до Североморска и были даже на приёме у командующего Северным флотом, но своего добились. Адмирал принял нас, возможно, просто из любопытства: «Я здесь всё и всех знаю. Как так вышло, что ничего не слышал о том, что у нас тут есть Московский университет, и что он флот держит!»  Кстати, пикантно выглядел тот поржавевший, с перекошенным кузовом самосвал на стоянке среди щегольских легковых машин перед штабом флота!

Нашлись силы и для того, чтобы очистить бухту – убрать брошенные там «Ломоносов» и первый «Научный», а также продать абсолютно бесполезный «Макаровец».

Наземная техника. К концу 92 года в рабочем состоянии находились три гусеничных и три колёсных трактора. А, если конкретно, то мы получили новый Т-40, расконсервировали Т-25, который когда-то давно Замотин привёз в автобусе, да и шассик продолжал трудиться. Два гусеничных Т-74 и ДТ-75 ребята-технари собрали буквально из руин, даже Перцов считал эту технику металлоломом. Правда, дышал на ладан вездеход. Настолько, что во время очередного ремонта двигателя маховик разлетелся на мелкие части, чудом не задев никого из механиков в кабине.

Стройотряд. Вопрос о дальнейшем существовании стройотрядов встал ребром немедленно после кончины Директора. Я уже упоминал о взаимном отчуждении, разногласиях между стройотрядовцами и постоянными работниками станции, но, к счастью для стройотряда, отношение к ребятам заметно улучшилось вследствие прекрасной работы в июне. Несмотря на это, не было уверенности даже в приезде августовской и сентябрьской групп 87 года, не говоря уже о дальнейшем.

Письмо Ольги

Постепенно удалось нащупать золотую середину. Численность приезжавших значительно сократилась, их работа тщательно планировалась, от ребят удалось добиться большей ответственности и самостоятельности. В результате, польза от них, несомненно, была, хотя иногда количество сваливавшихся на наши головы девочек, которых надо было чем-то занять, впечатляло.

Но, насколько могу понять, душевность, которую вносил в жизнь стройотрядов Николай Андреевич, исчезла. Вечерняя жизнь в теремке лишилась романтики, пропиталась бытом.

Не обходилось и без хохм. Однажды ребята выкрасили новую кровлю пилорамы дорогущим свинцовым корабельным суриком вместо железного; зато как красиво светилась ярко-оранжевым светом огромная крыша.

Общее состояние. Для характеристики общего состояния ББС рассмотрю лишь одну сторону жизни станции, но достаточно показательную – научную работу в зимний период. Людмила Александровна Гиченок в книге «Страна ББС» отметила, что (цитирую по памяти): к концу 80-х годов на биостанции были созданы комфортные условия для научной работы, и мы любили туда приезжать, и летом, и зимой.

Ихтиологи, и прежде всего, Дима Павлов работали круглый год; помимо них, зимой часто приезжали Гиченок, Валовая, Пантюлин. Приезжали и студенты на практику.

Для примера приведу записи о рейсах мотолодки «Казанка» в конце декабря – начале января какого-то года:

29.12    Лобаниха – пробы Гиченок    1,2 часа

30.12    пробы Валовая м. Киндо 1 час

3.01    при -14°    м. Киндо Валовая

5.01   -8    Нильма Сергей Сергеевич    1 час

8.01   -7    Пантюлин   Ипанчиниха – Лобаниха   пробы   1 час

9.01    ___________ ‴ ___________   Великий, пробы   0,5 часа

Для сбора проб моторная лодка ходила и тогда, когда берега уже покрывались льдом. Плавпричал на зиму убирали, лодка стояла в конце пирса и в неё надо было спускаться по трапу. Когда море и здесь замерзало, то лодку спускали возле растворного узла со льда, назад её вытягивали трактором, процесс постепенно наладился.

Как мы этого достигли? Решающей, главной причиной стабильной работы биостанции в эти годы было то, что Нине Леонтьевне Семёновой удалось создать работоспособный коллектив. Чего ей это стоило одному Богу известно, но она сама недавно рассказывала, что эти годы слились для неё в сплошной кошмар, что она практически ничего не помнит. Конечно, трения между людьми были – люди есть люди –  и все они разные; но не случалось ничего, даже приблизительно похожего на то, что произошло, например, осенью 86 года, когда команда сейнера вынесла свои внутренние разборки во внешний мир, и на биостанции было созвано экстренное профсоюзное собрание, запомнившееся криками, взаимными оскорблениями и не сильно обоснованными претензиями к руководству.

Семёнова внутренним приказом назначила пятерых человек заместителями директора: А. Д. Лукина, А. В. Борисова, В. А. Лебедева, А. Ф. Таурьянина и Н. В.Гаврука (по Кандалакше), тем самым психологически выровняв людей и подчеркнув ответственность каждого и за свою работу, и за общее дело. Кроме того, она сама успевала вести огромную работу по переписке с внешними инстанциями, по распределению жилья, согласованию графиков приезда учебных групп и научных сотрудников и многому другому, чего я и не знал.

Другой причиной успеха стало налаживание многочисленных рабочих контактов с руководством хозяйственно-технических служб не только факультета, но и университета. Благодаря возросшей активности работы ББС к нам стали практически регулярно приезжать руководители разных факультетских и университетских служб. Особый толчок дал приезд на четыре дня главного инженера МГУ, который подробнейшим образом ознакомился с нашими проблемами и взялся помогать.

Ну и третье – мы нашли способ как преодолевать кризис в стране, выразившийся прежде всего в разрыве хозяйственных связей, отсутствии снабжения, дефиците стройматериалов и быстрым ростом цен, за которыми не мог успеть рост бюджетной зарплаты. Биостанция присоединилась к кооперативу, созданному на Морской биологической станции Ленинградского университета, расположенной на острове Средний. Кооператив имел право заключать договора с МГУ на проведение тех или иных работ, получать на это средства (а деньги, безналичные деньги, которые значили всё меньше и меньше, университет выделял сравнительно охотно, лишь бы от него отстали с остальными проблемами), обналичивать их, закупать материалы и нанимать рабочих. Биостанция полностью отказалась от сотрудничества со строительным трестом МГУ – жуткой организацией, напоминающей чёрную дыру, в недрах которой деньги исчезали, а результата надо было ещё добиваться и добиваться. Теперь же почти все строительные и ремонтные работы, включая ремонт техники, выполняли сотрудники биостанции и получали прибавку к зарплате, позволявшую им жить.

Как итог, можно сказать, что ничего особенного, выдающегося, тем более в масштабах почти 90-летней истории посёлка, за эти годы сделано не было, но станция нормально жила и развивалась.

Немного о несостоявшемся будущем. Сейчас это кажется фантастикой, но новую ЛЭП было совершенно реально запустить уже в 1995 году, благо университет всерьёз взялся за решение этой проблемы.   

Был разработан проект (как развитие перцовского плана) полной реконструкции внутренних электросетей. Проект был согласован и утверждён и лишь ждал своего часа. Новые возможности в обеспечении электроэнергией должны были принципиально изменить жизнь посёлка.

В самой ближайшей перспективе были перестройка пирса в Пояконде, строительство медпункта, нового дома для подводников на месте устаревшей шкиперской, переделка столовой и так далее, всего не вспомнить. Совершенно всерьёз мы планировали приобрести моторно-парусное судно для научных, и, прежде всего, для учебных экскурсий, для знакомства с морем.

Главный вывод заключается в следующем: упадок Беломорской биостанции в 1993-2005 годах никоим образом не был связан с тяжёлой ситуацией в стране. Тут можно напомнить знаменитую фразу о том, что «разруха в головах».  Тяжёлые годы ББС научилась переживать, и не было ни малейшей причины, по которой и дальнейшее её существование было невозможным. Всё дело в организации. Уже тогда в факультетских кругах витала мысль, что надо разделить руководство учебно-научной работой и хозяйственной деятельностью на станции. Всё-таки сапогами должен заниматься сапожник. Но вышло по-другому.

Новый директор биостанции, профессор Пётр Владимирович Матёкин, как бы к нему ни относиться, не был хорошим хозяйственником; более, это был человек старой закалки, а страна изменилась, по-старому работать уже было невозможно. Политика нового директора привела к тому, что стали уходить люди. А что можно сделать без людей? Коллектив развалился. А следом – и хозяйство биостанции. И при следующем директоре, Георгии Геннадьевиче Новикове, насколько я могу судить со стороны, к сожалению, улучшений не произошло.

Ещё немного о руководителях.

«Прямо стратегическая баба!» – выдал Перцов в ответ на очередное сверхгениальное предложение Семёновой. И это было грубовато, но точно. Нина Леонтьевна ухитрялась влезать в мельчайшие подробности возникшего вопроса и при этом оценивать общую взаимосвязь проблем.

Уже начало июня (87 года), а рейсы сейнера не распределены. Желающих много и, как часто бывает, всем необходимо идти в рейс в одно и тоже время, а Семёнова задерживается в Москве. После её приезда проблема решается в полчаса.

– Скажите, а почему это у вас сейнер до сих пор не работает? – спросила Нина Леонтьевна, едва сойдя с катера на берег.

– Вот то-то и то-то…

– Всё очень просто, сначала он идёт туда с таким-то, потом… (ну и так далее).

Тяжёлый для нас июль того же года. Народ, собравшийся попрощаться с Директором, разъехался. Вдруг на несколько дней едва ли не все постоянные работники станции полегли, задавленные алкоголем. К пирсу подходит катер из Пояконды, из продрейса. Кто-то из моряков с трудом набрасывает швартов и исчезает в надстройке. Тишина, никто не показывается. Только Сергей Михайлович Нифакин, вообще-то ведущий относительно трезвый, почти староверческий образ жизни, с трудом выкарабкивается на пирс и ползёт по нему на карачках. Натыкается на ноги Нины Леонтьевны (которая замерла в начале пирса) и вдруг наворачивает такой длинный, грубо-пошлый перл, что даже у меня, несколько лет промотавшегося по советским колхозам и стройкам, уши вянут.

Середина октября. Мы с Ниной Леонтьевной возвращаемся на «Казанке» с Ленинградской биостанции. Осеннее море, как обычно, неспокойно. От Кемь-луд до Кузокоцкого мыса по правому борту – открытое море. Холодная, злая октябрьская волна бьёт в правую скулу, заливает ветровое стекло, забрызгивает мою пассажирку. До меня брызги почти не долетают, но я хорошо знаю, как это холодно и противно; любой другой скукожился бы, нырнул вниз, а Семёнова так и сидит всю дорогу, как каменная.

Я не хочу петь дифирамбы, излишне восхвалять, но считаю, что лучше сказать о человеке что-то хорошее пока такая возможность есть.

И в заключение. Попробую перечислить хотя бы часть (кого помню) тех людей, которые работали на ББС в эти нелёгкие годы, дабы их имена не исчезли навсегда. Не буду касаться моряков и научных сотрудников – слишком много пробелов выйдет, и так-то далеко не все имена сохранились в памяти полностью. Итак:

• Беликов Анатолий – строитель-отделочник из Подмосковья.
• Бобков Алексей – снабженец, помощник А. Д. Лукина.
• Борисов Александр Владимирович – главный механик и прочее, прочее; а ещё самый ответственный человек из всего коллектива.
• Быстров Геннадий Арсентьевич – механик по приборам, заменил С. С. Спиридонова.
• Гаврук Николай Васильевич – бессменный боцман на сейнере, а позже координатор всей работы в Кандалакше. Очень много сделал для снабжения продуктами столовой в условиях всеобщего дефицита.
• Иванов Пётр – строитель: маляр-штукатур и сантехник из Красновидово под Можайском. Работал в стройтресте МГУ и застрял на биостанции. Впоследствии не выдержал новой жизни и погиб.
• Каргин Анатолий – сварщик с базы МГУ в Лазаревском (Сочи).
• Кундозёров Александр – парень из умирающего поморского села Ковда. Делал всё, что поручали. Сашу удалось отправить в Москву на учебные курсы в МГУ, откуда он вышел слесарем-сантехником. И мир немного посмотрел. Так же, как и Петя Иванов, погиб вскоре после распада страны.
• Лебедев Максим Юрьевич – плотник, каких мало.
• Легостаев Александр – механик-водитель. По характеру и происхождению – лихой извозчик из Чёрной Речки. В 1993 году уехал с семьёй в городок Лахденпохья на Ладожском озере.
• Лукин Андрей Дмитриевич – снабженец и вообще главный по всем делам в Москве.
• Малышев Александр – из Ленинграда, из флотских радистов, на берегу работал электриком. Любил вино, женщин и свою работу. Тоже не сумел приспособиться к жизни в новой стране и очень рано скончался, оставив двух дочерей.
• Матвеев Андрей – начальник столовой. На редкость талантливый и общительный человек, эпицентр общественной жизни в оазисе Воронья слободка – столовая. Гитара, песни. Очень рано ушёл из жизни.
• Медютов Валера – механик-водитель, сын продавщицы в Пояконде.
• Михайлов Дмитрий – механик из Кандалакши. Классный специалист, но нигде не задерживался из-за своего буйного нрава.
• Родионов Игорь – инженер, не прижился и работал недолго.
• Спиридонов Сергей Сергеевич – механик по точным приборам, редчайший специалист. Чинил всё не только на ББС, но и в Нильме, и в Чёрной Речке помогал жителям.
• Телепнёв Сергей – дизелист из Кандалакши, в одиночку воспитывал двух дочерей, на редкость разносторонний самоучка.
• Титов Анатолий – столяр, без которого невозможно.
• Чебулаев Николай Васильевич – технарь на все руки.
• Бурмистрова Елена –помогала Н. Л. с бумажной работой и ещё что-то.
• Васильева Наталья – работала на складе оптики.
• Виталь Анна Дмитриевна (Ася) – трудилась в ботсаду, столярничала и ещё много чего успевала.
• Воронина Татьяна – хорошо помню только, как она красила окна в строящейся пристройке. На самом деле она и за погодой следила, и в продрейсы ездила и многое другое.
• Гришина Ольга – ?
• Зайцева Галина Ивановна – кастелянша, сестра-хозяйка и др.
• Козлова Ольга Владимировна – библиотекарь, родом из Алексеевки Белгородской области. Сделала библиотеку одним из центров биостанции. К сожалению, рано ушла из жизни.
• Козлова Ольга Николаевна – сметчица («баба Хроня», получившая прозвище из-за безоглядной любви к своему избалованному псу по кличке Роня).
• Легостаева Ирина – банщица, прачка, уборщица.
• Спиридонова Варвара Васильевна – банщица. По характеру – электровеник, поэтому везде успевала.
• Субботина Елена Алексеевна – дочь капитана, радиотехник. Разобрала все старые приборы, валявшиеся на складах, и выковыряла из них золото-серебро; после чего оставшийся хлам удалось списать.
• Таурьянина Антонина Николаевна – кладовщица.
• Чижова Тамара Ивановна – истопница, жена В. Корнилова.
• Широкова Марина Александровна – главная по столовой.
• Корнилов Валентин из Чёрной Речки – разнорабочий.
• Меньших Алексей – житель Пояконды, на редкость талантливый человек, очень многому научил и меня и других. В отсутствие Директора фактически планировал все работы, Таурьянин перед планёркой ходил к нему за инструкциями.
• Нифакин Сергей Михайлович – житель Пояконды, лесной человек, обиженный на всё и всех.
• Павлов Изосим Ульянович – бывший учитель математики с Керетского лесозавода на о. Средний. После закрытия завода долго работал на биостанции.
• Табанин Николай Степанович – насколько знаю, родом из Умбы. Бессменный конюх и истопник.
• Таурьянин Анатолий Фёдорович – завхоз.
• Почти безымянные (то есть имён не помню): Егоров, Кузнецов (строитель), Губанищев и его дочь Губанищева Надя.
• Совсем безымянные – сварщик из Чупы (Гущин?), холодильщик из Кандалакши.

The post Лебедев В. А. Беломорская биологическая станция МГУ в 1986-1992 годах first appeared on Беломорская биологическая станция им. Н.А.Перцова МГУ.

Магазин, почта, детский сад, общественная баня. Впечатляющие поленницы вдоль заборов.

Озеро-Ругозеро и вытекающий из него ручей, который впадает в одноимённую губу Белого моря. Где-то вдали за ручьём несколько жилых домов барачного типа, оставшихся от бывшего леспромхоза. Леспромхоз тот разорил окрестность, хапнул денег и исчез, переместился в другое место и продолжал валить тайгу; а никому не нужные бараки вместе с бесполезными с точки зрения леспромхоза стариками застряли в Пояконде. К слову сказать, бараки те были построены крепко, простояли долго, и никогда не пустовали: в дальнейшем туда заселялись и молодые семьи.

Магистральная железная дорога Петербург – Мурманск, построенная во время Первой Мировой войны. Грохочущие сверхтяжёлые поезда, загруженные доверху никелевой рудой и апатитами, время от времени проносящиеся с севера на юг. Небольшое здание станции из светло-серого силикатного кирпича, где висит расписание поездов, где можно согреться, отдохнуть и купить билеты на поезд. Если ехать с юга, из Карелии, то эта станция – первая в Заполярье и первая же при въезде в Мурманскую область. А раньше областная граница и вовсе проходила по ручью посередине Пояконды, леспромхоз обитал в Мурманской области, а в магазин работники бегали в Карелию.

Два-три жилых двухэтажных кирпичных дома. Крошечные огороды. Десятка полтора-два всё больше небогатых, а иногда откровенно убогих бревенчатых изб. Избы те рассажены далеко друг от друга среди скалистых взгорков – не докричишься, если что. Между домами тянется железнодорожная ветка к берегу морского залива. Один из домов – крытая рубероидом хибара – стоит почти вплотную к рельсам, от насыпи к дому ведёт деревянный настил со ступеньками, а рядом установлены вечные козлы, на которых несменяемая старушка ежедневно пилит в одиночку дрова двуручной пилой.

Ветка кончается тупиком, где навеки застрял полуразвалившийся заржавевший вагон. Вокруг какие-то сараи, склады, штабеля из кирпича. В море выдаётся небольшой, вечно перекошенный причал. Поодаль от причала, и слева и справа прикорнули на якорях лодки: старые деревянные поморские вперемешку с новыми дюральками. Чуть в стороне над низким травянистым берегом поднимается невысокий гладко отшлифованный гранитный лоб, который по краям зарос вкусной, но мелкой княженикой; в жаркую погоду на этом бугре хорошо поваляться в ожидании катера.

Призрачный, эфемерный свет белой ночи. Едва-едва видимый легчайший туман над водой. Свежий запах моря, тревожащий сердце и душу, зовущий вдаль к неизвестным островам. Чайки. Тишина.

Мощная тяговая электроподстанция железной дороги, которая по ночам заливает ярчайшим светом окрестности и даёт людям работу, а, значит, и жизнь. Не будь этой подстанции, Пояконда скукожилась бы на много лет раньше.

Разъезд. На этом скромном полустанке издавна был разъезд, потому что по пути с севера на юг поезда в районе Пояконды преодолевают крутой подъём, и раньше, когда в качестве локомотивов работали паровозы, на запасном пути дежурил маневровый паровоз, который подцеплялся к составу и помогал втащить его на горку. Паровозов давно уже нет, и сейчас на этом пути останавливаются электрички и «весёлый» поезд.

Примерно сто шестьдесят человек постоянных жителей и северная тайга вокруг.

Пояконда прославилась тем, что там родился любимый многими русский писатель Венедикт Ерофеев; а также тем, что отсюда начинается морской путь к Беломорской биостанции МГУ.

Автомобильную трассу, связывающую Кольский полуостров с центром страны, построили лет так на шестьдесят позже, чем железную дорогу. Поэтому больше полувека все деревушки, посёлки и даже города, раскинувшиеся между Петрозаводском и Мурманском, снабжались исключительно по железной дороге, для чего там ходил специальный, так называемый «весёлый» поезд, в составе которого были и почтовые, и пассажирские вагоны, и вагон-магазин. «Весёлый» останавливался решительно на каждом полустанке и стоял всё время, пока шла торговля. А на таких сравнительно крупных станциях, как та же Пояконда, где были свои торговые точки, из поезда товары выгружались и затаскивались в магазин. Поезд ходил ежедневно, но развозил продукты он далеко не каждый день, поэтому день приёмки товаров становился маленьким праздником для окрестного населения. Задолго до подхода заветного состава у магазина скапливалась небольшая говорливая толпа, состоящая в основном из женщин и стариков-пенсионеров. В ненастную погоду, в дождь или пургу народ набивался внутрь, а летом, в теплынь люди рассаживались на ящиках, досках и просто на камнях на площадке перед деревянным зданием магазина и не спеша перемусоливали весь ворох местных новостей.

Работа местного магазина осложнялась тем, что пути железной дороги в данной точке проходили, да и сейчас проходят, в довольно глубокой выемке, а само здание располагалось в стороне, на взгорке, поэтому хлеб, масло, молоко, крупы, сапоги, валенки, лопаты, стиральный порошок, мыло, духи и прочие необходимые в ежедневном быту товары сначала наскоро выгружались из вагона и раскладывались прямо на путях, а уже потом перевозились  к магазину.

Для этой цели от здания до железнодорожных путей по косогору были проложены рельсы. В верхней точке, возле магазина стоял мощный электромотор, который крутил барабан с тросом. К тросу крепилась железная сварная тележка весьма внушительных размеров. Из дополнительного оборудования стоит упомянуть маленький щиток-пускатель с двумя кнопками: «вперёд» и «назад», а точнее вниз-вверх, а также мощный крюк на конце короткой цепи. Эта цепь с крюком удерживала тележку, когда та оказывалась в верхней точке. Для полноты картины стоит добавить, что в том магазине работали две продавщицы и средних лет мужик «на все руки», основными обязанностями которого были колка дров и топка печи, а также погрузка-выгрузка бесконечных коробок и ящиков с продуктами.

В тот злосчастный день ни на небе, ни на земле не наблюдалось решительно никаких предвестников предстоящего происшествия. Это был обычный летний день, разве что немного жарковатый для Пояконды; сухой тёплый ветер гонял августовскую пыль, пригибал уже посеревшие, а то и пожелтевшие кустики мелкой северной травы, теребил косынки на женских головах. Люди наслаждались нежданным теплом. А народу, как мужиков, так и особенно тёток разного возраста в тот день у магазина собралось много: ожидался большой завоз.

Маленькая толпа волновалась, женщины, как всегда, обсуждали разные новости и слухи, и сегодня жители Пояконды были непривычно взбудоражены: пару дней назад в посёлке закрылся детский сад. Приезжая санитарная инспекция решила, что вода в водопроводе не годится для питья и прикрыла садик. Это был серьёзный удар, детей теперь приходилось оставлять на день со всякими знакомыми бабушками. Но что самое поразительное, в воде обнаружили ни много ни мало нефть. Откуда она могла появиться в водопроводной скважине решительно никто понять не мог, ведь северная Карелия стоит, как известно, на балтийском щите, а проще говоря, на скалах, и никакой нефти там быть не может по определению. Тем не менее немногочисленные мужики, которые расселись на брёвнышках поодаль покурить да почесать языки, шутили насчёт будущих бурильных установок, нефтедобычи и материального процветания. Нефть нефтью, но откуда теперь добывать чистую воду оставалось неясным, и перспективы у детского сада вырисовывались мрачноватые. При этом действия чиновников, может быть, и правильные согласно каким-то формальным бумажным предписаниям, выглядели совершенно абсурдными: те же дети, живущие в квартирах, дома могли пить водопроводную воду, а в садике эту же воду им пить запрещалось.

Тем временем с юга из-за сопки вытянулся «весёлый»; он плавно затормозил, и, едва-едва вращая колёсами («весёлый» никогда никуда не торопился!) и лязгая буферами, подогнал вагон-магазин точно к месту выгрузки, где, наконец, затормозил окончательно.

Едва ли не весь народ, включая старшую продавщицу и грузчика спустился под гору к путям, благо люди искренне хотели помочь с разгрузкой. Наверху остались лишь Валентина, пожилая вторая продавщица, несколько старушек, да случайно затесавшийся парень с Беломорской биостанции. Он уже пару лет жил на биостанции, часто бывал в Пояконде, и все его знали. Тем не менее, будучи не совсем «своим», он решил, что без него внизу обойдутся и оставался наблюдателем.

Товара в тот день привезли так много, что в тележку он явно не влезал. Возле вагона возникла некоторая дискуссия, но большинством голосов решили всё ж-таки не делать два рейса и нагрузили тележку сверх всякой меры, соорудив высоченный воз. Причина данного не совсем разумного поведения была на самом деле очевидна: в центре тележки были аккуратно и почти любовно установлены несколько ящиков с недорогим креплёным вином, а попросту «бормотухой». Это событие было просто исключительным в тяжёлые годы борьбы с пьянством и алкоголизмом.  А какой же ненормальный человек пойдёт за грузом во второй раз, коли всё, что требуется, уже привезено. И продавщица это прекрасно понимала.

Тележку внизу ещё утрамбовывали, когда Валентина крикнула парню: «Коль, давай поднимай телегу!» – и ушла в магазин, она тоже торопилась. И тут Коля совершил ошибку. Он несколько раз видел, как работает подъёмное устройство: телега едет вверх, цепляет концевой выключатель и замирает на натянутом тросу. После чего грузчик не спеша надевает страховочный крюк с цепью – и ребёнок справится! Кроме того, в нём сидело желание помочь хоть чем-нибудь, он и так на разгрузку не пошёл.

Коля подошёл к двигателю, спокойно нажал верхнюю кнопку на щитке, и тележка не спеша поползла по рельсам, дошла до верха, придавила выключатель и не остановилась. Мотор продолжал крутиться, натягивая трос на барабан. Понимая, что трос вот-вот лопнет, Коля лихорадочно надавил на нижнюю кнопку, и тяжеленная повозка весьма охотно и послушно двинулась вниз. В панике парень снова нажал верхнюю кнопку, двигатель громко щёлкнул, взвыл и рванул груз обратно вверх. Трос зазвенел. Бабки рядом заохали, закричали: «Бери крюк!» Но Коля, тоже понимая, что спасение в крюке, попросту ничего не успел сделать и снова надавил нижнюю кнопку, одновременно хватая цепь с крюком. Приготовив страховку, он быстро, уже в третий раз надавил на кнопку «вверх». Телега снова дёрнулась и вроде поехала, но в этот момент трос не выдержал издевательства и со звоном лопнул.

Во время всех этих манипуляций встревоженные люди уже бежали снизу вверх по косогору, и впереди всех грузчик, вообще-то отвечающий за эту операцию. А поезд? Поезд, к счастью, тронулся и довольно быстро набирал ход.

Картина событий, произошедших в следующие десять-пятнадцать секунд, впечатляла. Десятка два человек, застывших в разных позах на склоне между магазином и железной дорогой. Зелёные вагоны «весёлого» поезда, уходящие на север. И перегруженная железная самодельная телега, летящая вниз всё быстрее и быстрее. И каждый из очевидцев успел представить себе как банки и бутылки разбиваются о железную стенку вагона. Но в ту самую секунду, когда этот снаряд достиг нижнего упора, последний вагон проскочил мимо. Повезло!

И тут почудилось, что время остановилось. Было видно, как от удара телега медленно-медленно подлетает вверх, раскидывая вокруг бутылки с молоком, духи, женские сапоги, ящики с хлебом, макароны, топоры, банки консервов, цветастые кофточки, стиральный порошок и прочее, прочее, прочее. Этот фонтан поднимается и плавно опускается на железные рельсы, щебёнку и бетонные шпалы. Поезд исчез, и на мгновение образовалась просто невероятная тишина, даже в ушах зазвенело, и ветер стих, и небо застыло. Больше всего потрясала эта тишина и сильнейший запах то ли духов, то ли одеколона – коробки с парфюмерией оказались на самом верху и пострадали больше всех.

Спустя пару секунд тишину прорвал даже не крик, а истошный бабий вой, перешедший в неудержимый хохот.

А что касается ящиков с заветным вином, то они, заботливо уложенные в самом низу, ничуть не пострадали, они даже не вылетели никуда, просто подпрыгнули вместе с телегой и опустились обратно. Ни одна бутылка не разбилась. Честно сказать, именно это обстоятельство и спасло Николая, ибо, если б вино пропало, то ему точно несдобровать бы. А так ничего, народ на северах отходчивый и с юмором.

Продукты и прочий товар часа два всей гурьбой собирали по путям и таскали на себе в гору. Обе продавщицы запаслись тетрадками и пытались пересчитать разбившиеся склянки. Убытков, на удивление, вышло сравнительно немного, но хохоту хватило на весь день. Коля постарался хотя бы в ближайшие недели не появляться в посёлке, а железнодорожное начальство выделило магазину новый, густо смазанный маслом трос для лебёдки и путейский башмак (даже два!) для удержания тележки.

История с летающей телегой постепенно стала забываться, жизнь на станции Пояконда вернулась к норме, правда нефть почему-то не нашли, и детский садик снова открыли.

The post В. Лебедев. На разъезде у полярного круга first appeared on Беломорская биологическая станция им. Н.А.Перцова МГУ.

Связного текста здесь нет, это просто несколько коротких рассказов, как услышанных от разных людей, так и выуженных автором из собственной памяти.

Майка и другие (лошади)

Надо признать, что всё-таки гужевой транспорт исчезает из нашей жизни; ныне уже практически исчез. На биостанции, почти отрезанной от большой земли, ездовые лошади использовались намного дольше, чем центральных районах страны. Но и там техника постепенно заменила их, вследствие чего люди разучились общаться с лошадьми. А поэтому истории, связанные с ними, в прошлой жизни может быть и ничего особенного не представлявшие, теперь воспринимаются как давнишние анекдоты. 

Как-то раз, ещё в середине семидесятых годов, студенты-четверокурсники кафедры зоологии беспозвоночных биофака решили в зимние каникулы – такой дружной тёплой кампанией – скататься на беломорскую биостанцию. За полгода до этого, летом, они проходили там практику, всех знали и придумать повод, чтобы побывать на ББС не составляло особого труда. Но что там греха таить, никакой наукой они заниматься не собирались; на самом деле ребята и девчонки мечтали просто погулять, отдохнуть, покататься на лыжах – поразвлекаться, в общем. Они приехали на поезде на станцию Пояконда – и пошли на лыжах пешком по трассе ЛЭП через тайгу, благо точно знали, что никто не собирается потакать студентам-полевикам и подвозить их. Да и подумаешь, какие-то пятнадцать километров, при хорошей погоде для лыжника, даже с грузом это не расстояние.

С погодой им повезло, дошли они просто великолепно, и отдых получился чудесный, запоминающийся: зима на Севере дарит неизгладимые впечатления любому человеку, и десять дней пролетели стремительно. Так вышло, что ребята не просто гуляли, а ещё принесли некоторую пользу биостанции: засидевшиеся за учебниками студенты ради разминки и развлечения перекололи и сложили в костры вполне приличную кучу дров, тем самым заслужив уважение местных работяг.

В качестве благодарности для перемещения обратно в Пояконду им была выдана лошадь с санями, но без возницы. На дровни ребята сложили рюкзаки, выделили из своей группы одного парня по фамилии, скажем, Соколов в качестве «водителя кобылы», и лошадь с санями отправилась в Пояконду. А остальные студенты сзади пошли. В Пояконде им требовалось сдать повозку кому-то из местных. Ребятам объяснили, как найти нужного человека и пожелали счастливого пути.

К слову сказать, на биологическом факультете МГУ студентов-полевиков вообще-то обучают навыкам жизни в тайге. Учат всему, что может пригодиться в экспедициях: вязать плоты, проводить лодки через пороги, сооружать переправы через ущелья, скакать на лошадях верхом и тому подобным необходимым в таёжном быту вещам. Но по какой-то загадочной причине их не учат запрягать лошадь. Так вот и вышло, что никто из группы и не представлял себе, как это сделать. Но, поскольку лошадь уже была запряжена и сравнительно охотно двинулась по привычной дороге, никаких особых трудностей не ожидалось.

Лошадь с вещами и Соколовым довольно быстро скрылась за какой-то горкой. Но спустя некоторое время лыжники снова увидели повозку, то есть вначале они издали увидели три точки, стоящие отдельно друг от друга. Когда подошли поближе, то стало ясно, что это сани, лошадь и Соколов.

– Привет, Серёга! – подошедшие ребята вначале ещё посмеивались. – Ты чего, её покормиться выпустил?

–  Что хоть у тебя произошло?

– Сам не понимаю. Я, честно сказать, по дороге даже вожжи бросил. Она идёт себе, идёт, а я сзади шевелюсь, и задумался о чём-то. Вдруг раз – и ткнулся в сани. Смотрю, сани остановились, а это животное вперёд идёт как ни в чём не бывало. Я её догнал и остановил. Вот и всё. Чего делать, не знаю, – со смехом объяснил Сергей. – Я никак не пойму, что там развалилось, и как её назад задвигать. Вот и решил вас подождать.

Ребята осмотрели конструкцию и увидели, что сани связываются с лошадью при помощи двух длинных жердей, которые (кто-то вспомнил!) называются оглобли; но загадка состояла в том, что, если к саням эти оглобли были прикреплены очень прочно, с помощью кованых железяк, то каким образом связать их с лошадью, было решительно непонятно. Оглобли эти были абсолютно гладкие, и как к этим гладким жердям хоть что-нибудь привязать, догадаться никто не смог. Смех смехом, но время шло, и надо было что-то предпринимать. Студенты сумели-таки неизвестно каким образом связать несчастную кобылу с санями и отправились дальше. Правда, привязь явно вышла не очень удачная. Лошадь двигалась сама по себе, а за ней боком наискосок волоклись дровни.

В Пояконде ребята подъехали к зданию железнодорожной станции, разгрузили вещи и отправились сдаваться – то есть сдавать лошадь и повозку. Ничего хорошего они от этого не ждали. Нашли по указанному адресу нужного мужика; тот вышел из дому и уставился на сооружённую ими колымагу на полозьях.

 Долго молчал.

А потом произнёс: «Вот если бы эта лошадь умела говорить, знаете, чтобы она вам сказала?!!»

Вот и вся история.

Орнитолог Татьяна Голубева летом оборудовала себе рабочее место в конюшне. Лошадей в это время на биостанции нет, они гуляют в Чёрной речке, конюшня стоит пустая, а свободных лабораторий всегда не хватает; да и пол там прочный, подходящий для установки разных чувствительных приборов. Осенью она уехала, приборы убрала, но, как всегда бывает, что-то там забыла. В октябре местные мужики привели лошадей. Зашли в конюшню и обнаружили там некие сосуды, в том числе с жидкостью. Незнакомую жидкость, в которой подозревали, естественно, спирт, требовалось срочно выпить. Но всё ж таки страшновато было, поскольку по запаху достоверно распознать содержимое не удалось. Тогда некоторое количество жидкости пожертвовали жеребцу по кличке Смелый. Смелый жидкость принял, не сдох конечно, но спустя некоторое время поскакал мимо ихтиологических бочек куда-то в тайгу, взбрыкивая задними конечностями. Больше мужики не раздумывали. Правда, о том, как на них подействовал напиток, они никому не рассказывали.

Николай Степанович Табанин, тщедушный, всегда державшийся несколько особняком пожилой вдовец родом из Умбы, с Терского берега, много лет работал на биостанции и конюхом, и кочегаром. Лошадей он любил, хотя и скрывал это за грубыми манерами. Особенно он привязался к Смелому.Однако, к чему-чему, а к водочке он тоже имел пристрастие – насчёт этого дела среди местного населения исключений не могло быть и не было. Мужики раз подшутили над пьяненьким конюхом и ухитрились завести табанинского любимца к спящему хозяину в дом. А дом тот был очень маленький. То есть голова животного торчала в комнате над единственной кроватью, а всё остальное дочиста заполнило собой крохотный коридорчик. Ни войти, ни выйти, ниразвернуться.

Одной из главных обязанностей лошадей были зимние поездки за продуктами в Пояконду; ездили все рабочие по очереди, кто мог; но чаще всех сию работу выполнял, конечно, Николай Степанович. Это занятие он любил и гордился им, чувствуя себя важным и ответственным человеком. В Пояконде он, не торопясь, со вкусом, заполнял рюкзаки продуктами, аккуратно всё увязывал на дровнях и шёл водку пьянствовать. Для окрестного населения Пояконда хороша тем, что даже в самые лютые годы борьбы с пьянством там всегда можно было раздобыть хоть какое-нибудь спиртное. Выпивал он не так, чтобы крепко, а понемногу, так как (он это прекрасно понимал) обратный путь тоже был достаточно тяжёл, и сильно прикладываться к бутылке лучше уж было дома после того, как распряженная лошадь будет устроена в конюшне. Так вот, конюх выпил, возможно, что в тот раз он выпил чуть больше обычного, хотя никто этого в точности не знает, – и поехал. А была уже весна, снег бурно таял, и ручьи кое-где начали вскрываться. И перед каким-то ручьём жеребец встал. Дело в том, что Смелый до этого один раз провалился сквозь лёд. Многие лошади, как и люди, проваливались там: лёд на море непрочный. При этом и кони, и люди иногда гибли. Смелый не погиб, выбрался, но страх, непроходящий страх перед всякой сомнительной ледяной поверхностью у него остался. Вот он и встал перед ручьём, ни тпру, ни ну.

Тогда Табанин, недолго думая (нет, вот что у пьяного в мозгах творится?!), ушёл в тайгу, там вывернул свой огромный тулуп наизнанку, то есть мехом наружу, пригнулся и, завывая по-волчьи, двинулся из леса к саням.

Дальше я могу ничего не рассказывать; легенда гласит, что Смелый остановился только возле родной конюшни, при этом и вовсе без саней и лишь с одной оглоблей. Табанин приволокся часа через два; а рюкзаки с продуктами собирали по всей трассе, для чего туда трактор пришлось отправлять.

Честно сказать, иногда у Николая Степановича продукты высыпались из дровней и без каких-то особых причин. Выпил, заснул, проснулся – спросонья гикнул на лошадь, та дёрнулась, а тут поворот, и чей-нибудь рюкзачок вываливается на дорогу. Один раз я бродил по трассе и собирал бутылочки с кефиром – тогда любые напитки продавались в стеклянных бутылках, и у кефирных бутылок были зелёные крышечки (молоко – белые крышки, ряженка – оранжевые, и каждая бутылка по тридцать копеек). Эти крышечки торчали из снега метров через сто-двести друг от друга. Кефир мы специально заказывали для маленькой дочери аж в Кандалакше и через знакомых переправляли в Пояконду. Степаныч их упаковал, но неудачно, и они выскальзывали по одной…

Когда совсем постаревший Смелый не мог уже стоять, Табанин подвязывал его, кормил-поил чем повкуснее, пытался скрасить его последние дни; но, увы, естественный конец был неизбежен. После кончины жеребца на биостанции остались всего две лошади: Майка и её дочь Нахалка.

Это всё рассказы, которые я слышал из чужих уст.Но и моя жизнь, в целом далёкая от конюшенных дел, волей-неволей иногда переплеталась с ними.

Как-то раз к нам приехал главный электрик МГУ. Университет собирался строить новую ЛЭП от биостанции до Пояконды, и для проектирования этот человек хотел лично осмотреть трассу и состояние старой ЛЭП. Пешком мы пойти не могли, так как этот замечательный человек, назову его Александр Петрович (мы потом подружились), сильно хромал и далеко пройти не мог. На вездеходе смысла ехать не было, так как с него ничего не увидишь. Оставалась лошадь. Как нарочно, именно этот день пришёлся на воскресенье, и все местные мужики дружно отправились на рыбалку. Пошла весенняя селёдка, которую всю зиму ждали, с продуктами в тот год уже были проблемы, и поэтому народ рванул за лёгкой добычей. Мужики выдали мне повозку и посоветовали почаще хлестать кобылу вожжами:

– Ты не жалей её, лупи посильней. А то она разжирела и работать не хочет.

Поначалу кобыла ещё хоть как-то двигалась. Мы с электриком устроились на дровнях и пытались непринуждённо переговариваться. До сих пор мне неведомо, что думал про эту поездку Александр Петрович, но я не был в состоянии говорить на серьёзные темы, я даже с трудом хоть как-то поддерживал беседу. Сидел, как каменный, весь на нервах и в страхе. Скоро на подъёмах Майка начала уставать, и я слез с саней. Ну хоть на спусках она ещё как-то двигалась. Затем эта несчастная (как я думал) лошадь начала умирать, прямо на ходу. И настолько ей стало плохо, что она просто останавливалась и дальше двигаться была не в состоянии. Тут уж я вспотел окончательно – последнюю лошадь сумел угробить. Да и в повозке у меня человек, которого надо довезти до места, сам он никуда не дойдёт. Нет, я, разумеется, шевелил это животное вожжами – другого способа воздействовать на него у меня не было – но хлестать!? Майка была настолько плоха, что ей оставалось только рухнуть на землю и добивать её вожжами я не мог.

Двоих или троих местных мужиков, идущих навстречу – они возвращались с рыбалки, – я заметил ещё издали. «Наступает час расплаты», – подумал я, но втайне обрадовался, так как надеялся на помощь. К этому времени даже по совершенно ровной местности Майка еле перемещалась, при этом я шёл рядом и почти непрерывно шевелил вожжами.

– Ты чего это рядом идёшь?

– Кобыла умирает. Она вообще двигаться не может.

– Да ты что, она ещё нас переживёт. Лупи её.

Вообще-то мне казалось, что местные жители, вышедшие в основном из окрестных деревень, относятся ко мне с достаточным уважением – всё-таки к тому времени мы прожили вместе четыре или пять зим, а это дорогого стоит, ведь даже одна зимовка в небольшом коллективе привязывает людей друг к другу. А уж сколько всего переговорили долгими зимними вечерами, и не было между нами никаких тайн.  Но теперь они откровенно смеялись над моей беспомощностью:

– Для чего тебе лошадь дали? Чтобы ты пешком рядом шёл?

– Дурака-то не валяй, давай, давай, садись и устраивайся поудобнее!

– Сейчас увидишь, как она умирает, – говорили они наперебой.

Мужики загнали меня в сани, выломали в кустах и выдали мне длинную жердь, чтобы лупить лошадь, а сами другой увесистой палкой так огрели Майку, что та побежала рысью(!) и под ихнее улюлюканье бежала ещё довольно долго. Затем всё вернулось в прежнее положение: я брёл рядом с дровнями, умирающая Майка едва перебирала ногами. Кое-как, обсудив за полдня все мировые проблемы, а также и местные новости, мы преодолели километров двенадцать — тринадцать и после обеда почти добрались до Пояконды; но тут кобыла решительно обессилела, она встала настолько безнадёжно, что у нас оставалось лишь одно желание: как можно скорее попытаться повернуть обратно. Майка расставила ноги пошире, опустила голову чуть не до земли и замерла. Я старался тянуть её за узду, мой пассажир как мог стучал по её спине вожжами, но она даже не была в состоянии развернуть повозкув обратную сторону.

К тому времени я окончательно смирился с тем, что не скоро увижу родной посёлок, что придётся часть дороги тащиться пешком, что каким-то немыслимым способом надо будет вытаскивать с трассы хромающего Главного электрика, а о том, что придётся делать с околевшей лошадью я даже не думал – пусть разбираются сами мужики, решил я, раз они мне эту клячу подсунули. То, что Майка околеет дорогой я не сомневался ни минуты, эти люди меня попросту обманули, лошадь явно заканчивала и свой последний поход, и свой жизненный путь.

И тут, после того как нам удалось всё-таки развернуться, Майка неожиданно стала воскресать из мёртвых, будто живой воды попила. Некоторое время она ещё ковыляла, переставляя каждую ногу отдельно, потом слегка прибавила шагу, даже не заметив, что я тоже сел в сани,а затем – в это невозможно было поверить – она ПОБЕЖАЛА! Это треклятое животное бежало даже в гору, а на спусках и вовсе неслось, мелькая ногами. Через какой-нибудь час с небольшим мы приехали домой. Её способность к обману потрясла меня. Ведь правда же умирала! Ну не идиот же я совсем! Вот так вот. К слову, Майка прожила после этой истории ещё лет пять или шесть и скончалась не от собственно старости, а от несчастного случая: зимой в гололедицу заехала задними ногами под изгородь в Чёрной речке и не смогла выбраться, а никого рядом не случилось.

Замечу, что за все годы работы на Севере я так и не научился запрягать лошадей, впрочем, не очень-то и стремился – других дел хватало. А зря: хорошо известно, что любой навык может пригодиться. Раз с одним молодым местным парнем, работавшим у нас трактористом, мы вылезли зимней ночью из поезда в Пояконде (в Пояконде поезда ночью останавливались). Встречать нас должна была лошадь с санями. Лошадь мы нашли, она была привязана к столбу и очень мирно хрустела сеном. Но вокруг никого не было. Поскольку мы знали все злачные места в посёлке, то возницу (был у нас такой Петя Иванов, очень неплохой мужик с несчастной судьбой) отыскали достаточно быстро, да только толку от этого было мало; он с трудом сумел одеться и дойти до саней, куда и погрузился; и дальше только мычал. Ещё иногда руками махал. Всё ж таки спирт – сильная штука, любого свалит. Ну и ладно, решили мы, отвязали лошадь и тронули наш экипаж. Очень быстро стало ясно, что с упряжью что-то сильно не в порядке – животное явно пыталось двигаться отдельно от саней. Мы остановились. А ведь ночь, и темно, и, как нарочно, морозит крепко. Иванову хорошо, он в тулупе лежит и похрапывает, а мы в городской одежде. Ну что нам оставалось?  Стали трясти Петю. И он явно слегка очнулся и пытался что-то нам объяснить, но дальше мычания и размахивания руками дело не шло, встать он был решительно не в состоянии. Тогда мы вдвоём стали на ощупь изучать упряжь и обнаружили, что какая-то верёвка болтается, ни к чему не привязанная. Тут у меня из какой-то глубины памяти всплыло: «Супонь рассупонилась!» Это из какой-то детской книги вроде. Ну я и говорю: «Эта верёвка, похоже, называется супонь. Её надо засупонить.» Самое интересное, что мы достигли главного: лошадь всё-таки соединилась с санями, и мы доехали до дома.

От Смелого и Майки в восьмидесятые годы родились по крайней мере три жеребёнка. Двое из них заигрались однажды, побежали в сторону Еремеевского острова, выскочили на неокрепший лёд, провалились и не смогли выбраться. Трагедия произошла на глазах у людей, но помочь животным было невозможно. Оставалась Нахалка, последняя Майкина дочь. У этой лошади, конечно, было и другое имя, настоящее, которого никто не помнил, а Нахалкой её прозвали за исключительно бесцеремонный характер. Обойти человека сзади, встать на дыбы и попытаться закинуть передние ноги на плечи любому встречномудля неё было самым обычным, вполне безобидным, с её точки зрения, поступком; а ведь весила эта дурочка порядочно, да и ноги у лошадей заканчиваются не мягкими подушками, а твёрдыми копытами.

Чтобы не скучать зимой, когда людей на биостанции оставалось мало, Нахалка придумала себе новое развлечение. Дело в том, что каждый вечер в темноте, в то время, когда весь народ уже сидел по домам, некая Анна Дмитриевна Виталь, а попросту Асявозвращалась с пилорамы. Ася – весьма колоритная, даже странноватая, сухощавая, невысокого роста женщина чем только ни занималась на Белом море: рисовала картины, изучала окрестную флору, ухаживала за растениями в ботаническом саду; а на жизнь зарабатывала, изготавливая всякую деревянную мелочь в столярной мастерской, откуда возвращалась всегда очень поздно. Площадку перед аквариальным корпусом, расположенную в центре посёлка, Ася миновать никак не могла хотя бы потому, что там на столбе находился главный выключатель, и Ася должна была погасить уличный свет на ночь – энергии в те годы катастрофически не хватало. В этом-то месте её терпеливо поджидала беспардонная молодая кобыла. Ася, разумеется, захватывала с собой кусок хлеба и швыряла его как можно дальше, чтобы отогнать эту наглую тварь, но это спасало её ненадолго. Подобрав хлеб, лошадь быстро догоняла несчастную женщину, вставала на дыбы и махала передними ногами. Отбиться от неё было не так-то просто.

Раз как-то рабочие расселись на брёвнах возле пилорамы отдохнуть и перекусить. Такого события Нахалка пропустить не могла и принялась пинать всех подряд, выклянчивая еду. Один из мужиков специально захватил из дому горчицу, намазал хлеб толстым слоем и дал ей. Так она и горчицу съела! Морщилась, но ела. Эту вредину так никто и не смог заставить работать; она загоняла сани в чащобу, ломала оглобли, брыкалась – и мужики от неё отступились. Повзрослев, Нахалка научилась отпирать помойки ничуть не хуже людей, да так и бродила от помойки к помойке, или же попрошайничала возле столовой. А вскоре она погибла как раз из-за своей неуёмной страсти питаться всем, что ни попадя.  Старая же Майка жила на пенсии в Чёрной речке, и биостанция лишилась лошадей – почти. Почти, потому что появились Пава и Лесник.

Мой старший племянник Максим работал в это время в парке Лосиный остров возле Москвы лесником, где, среди прочих дел, ухаживал за лошадьми. Так получилось, что он выходил жеребёнка, оставшегося после погибшей при родах кобылы. Крохотный жеребёнок вскоре начал превращаться в тонконогое, стройное, красивое создание почти вороной масти, которое Максим назвал Павой. В Лосином острове жить им не разрешили. Уж что там за бюрократы работали, я не знаю, но они выгнали жеребёнка из конюшни, а, значит и парня с работы. А попробуй найди место, где можно приткнуться с лошадью! Беломорская биостанция дала им шанс. За Максима, как работника я поручился, а для лошади место было – конюшня была рассчитана на трёх или четырёх лошадей. Да и с перевозкой из Москвы повезло. Так уж случайно получилось, что один из вагонов, ежегодно отправляемых в Пояконду с грузом, оказался полупустой. Туда и загрузились эти двое: парень с жеребёнком, уже подросшим. Вагон пару дней гоняли по разным московским тупикам, потом включили в состав, и ещё спустя два дня отцепили в Пояконде. И Максим, и молодая его четвероногая подруга достаточно сносно перенесли путешествие.

На Белом море у Павы с Максимом началась новая жизнь. Мой племянник оказался хорошим плотником; он, мало того, что в свободное время облагородил конюшню – и это, несмотря на некий скептицизм со стороны Табанина, – так он ещё много чего полезного делал для биостанции. А Пава вела вольную жизнь и взрослела. Конечно, некоторые опасения за их дальнейшую судьбу возникали, но в тот первый год всё шло прекрасно.

В ближайшую осень пришлось что-то решать с ездовой лошадью, без санного транспорта биостанция в те годы не могла обойтись. Старая Майка уже неспособна была вернуться из Чёрной речки, а Пава была, естественно, вполне благородной скаковой, но никак не ездовой лошадью. Так в посёлке появился мерин по кличке Лесник. Его разыскали в Княжой, в посёлке, расположенном за сорок километров от Пояконды. За Лесником поехал Максим и через сутки привёл его. А каким образом они проделали этот длинный путь, он и мне не особо рассказывал: «Дошли и дошли, подумаешь». Лесник был могуч, суров и весь зарос длинной шерстью. Но свою работу выполнял хорошо, с удовольствием бегал в Пояконду и обратно, и был настолько послушным, что с ним мог ездить кто угодно.

Благодаря Паве на биостанции произошла маленькая революция в совершенно запущенном радиотелевизионном хозяйстве. Поскольку специалиста не было, то неработающие телевизоры просто складывались стопками в радиорубке. А тут к Максиму приехал его младший брат, семнадцатилетний Дима и прожил у нас целое лето. Димка с утра до вечера пропадал в радиорубке, где навёл образцовый порядок. Кроме того, он перечинил буквально все телевизоры, что были в посёлке, даже самые безнадёжные. И вообще брался чинить любые электроприборы. Просто с невероятной смелостью залезал он огромным паяльником – а маленького не было – в самые недра телевизионного ящика, на это страшно было смотреть; но спустя некоторое время телевизор начинал работать. Дима, кстати, как и вышеупомянутый Петя Иванов так и не смог приспособиться к жизни в новой стране с новым укладом и тоже пропал, не дожив до старости.

А вот на следующее лето начались трудности. Подросшую кобылу нельзя было оставлять в посёлке: мало того, что там не росла трава, эту проблему ещё можно было решить, но взрослая бойкая лошадь пугала не только детей, но и взрослых, тем более что Максим избаловал её выше всякого предела. Лошадей издавна на лето отправляли в Чёрную речку, и там они спокойно гуляли на вольном выпасе. Но вот как раз в Чёрную речку Паву отправить было невозможно – там появился свой жеребец, а Максим хотел оградить свою любимицу от ранних родов.

Мы с Максом думали-думали и решили Паву с Лесником поселить на острове; и подходящий остров в окрестностях был. Назывался он Оленёвский, там в прежние времена стояла фактория, где у поморов принимали водоросли и рыбу. Таких факторий в Великой салме было две: Лапсево на Оленёвском совсем рядом с биостанцией и Подволочье в одноимённой губе, ближе к открытому морю. На обеих стояли дома, в которых с весны и до глубокой осени жили приёмщики с семьями и коровами; а, значит, была и трава. Обе фактории к середине восьмидесятых годов стояли уже заброшенные, но выглядели очень колоритно, там сохранились пустые дома, развалившиеся причалы и огромные, размером с хороший стол, деревянные чаны для засолки рыбы. И места вокруг были красивейшие.

Оставалось перевезти лошадей на остров. Моряки были настроены весьма скептически, но в конце концов согласились, правда сняв с себя полную ответственность за целость живого груза. Эту поездку я до сих пор вспоминаю с лёгким содроганием. На биостанции имелся плашкоут (понтон) для перевозки солярки. Посередине плашкоута крепилась колоссальная, размером выше человеческого роста, бочка, куда заливали бензин. А по сторонам от этой бочки оставалось немного места, где с трудом могла пристроиться лошадь с человеком. Никаких ограждений, даже лееров, там, разумеется, не было. Максим со своей послушной Павой довольно спокойно устроился с одного борта, а на другом предстояло удержаться мне с Лесником. Я его, как мог, привязал, но вся эта привязь была настолько ненадёжна, что даже представить было трудно, что произойдёт, если конь испугается моря и волн и начнёт биться. Так я и простоял в полуметре от воды, одновременно и вцепившись в узду, и пытаясь Лесника успокаивать. Хуже всего стало, когда плашкоут стало заметно раскачивать на волнах. Тем не менее, путешествие закончилось благополучно, и мы даже сравнительно легко сумели лошадей выгрузить на берег, где они прожили какое-то время, месяца полтора-два, наверное. А потом исчезли. Максим ходил по тайге и искал Паву; а спустя несколько дней нашёл её – где бы вы думали? В Чёрной речке! Лошади ведь умеют плавать… они переплыли пролив и инстинкт привёл их через тайгу к людям.

Нет, ну кто мог заранее знать, что страна развалится?  Впрочем, приближение конца социалистического строя можно было предвидеть, оно чувствовалось во многом. Но что СССР рассыплется на части,что начнутся междоусобные войны, что в конце двадцатого века в Советском Союзе будет нечего кушать – представить было трудновато.

Так и так, будущая жизнь на Белом море виделась в мрачноватых тонах, и пришлось нам Паву с Максимом вывозить на большую землю. Каким невероятным образом Юра (мой старший брат) организовал путешествие автомобиля-коневозки из Москвы в северную Карелию, мне до сих пор непонятно. Да дело в том, что лошадиный этот фургон был прицеплен к старому грузовику ЗИЛ-130, работавшему на бензине и съедающем этот бензин в огромных количествах. Проблему с бензином из Москвы решить было невозможно. Водитель категорически отказывался ехать в тьмутаракань без твёрдых гарантий наличия бензина на обратную дорогу.  А бензин в Карелии купить к тому времени стало невозможно, заправки попросту не работали. Бензин можно было только «достать» через соответствующие связи. Хорошо, что такие связи у меня были, две бочки бензина мне твёрдо обещали в чупинском леспромхозе. Но до Чупы ещё добраться надо, а сроки поджимали. Тогда я под своё честное слово выпросил бензин на биостанции в долг. Риск был велик. Если б меня подвели в Чупе, то биостанция лишилась бы на зиму серьёзного количества топлива.

Коневозка с моим братом выкатилась из Москвы, и по дороге Юра пытался звонить, сообщая о своём передвижении. Интернета тогда и в помине не было, междугородная телефонная связь работала безобразно, но всё-таки время прибытия автомобиля в Пояконду мы узнали более-менее точно. Машина ожидалась поздним вечером какого-то октябрьского дня. И лошадь, и бензин надо было подогнать именно к этому сроку, потому что простой коневозки стоил очень дорого. Одну бочку с бензином я отправил в Пояконду ещё днём с попутным катером; пришлось рискнуть и оставить бочку с опасным грузом просто на причале. Вторую бочку и вещи Максима, которых накопилось довольно много, я загрузил в свою моторку и вечером, уже в темноте, отправился в Пояконду. Максим должен был привести Паву пешком по трассе ЛЭП, что само по себе, учитывая ручьи и холодную осеннюю ночь, было маленьким подвигом.

С собой в лодку я взял помощника, но даже вдвоём мы с трудом выкатили тяжеленную бочку из низкой моторки на причал. Оставалось доволочь всё это хозяйство от причала до автомобиля. Дороги тогда – в смысле нормальной автомобильной дороги – по посёлку не было. Там мог проехать трёхосный грузовик, и то с трудом, а неповоротливая коневозка остановилась за железной дорогой. Расстояние от причала до машины было примерно так около полутора километров. Помощник мой отправился на лодке домой спать, а я покатил первую бочку. Как я и предполагал, бочка довольно легко катилась даже по неровной дороге, но только первые метров сто, может двести. Дальше двигать её становилось всё труднее. Так как конец пути оставался ещё очень и очень далеко, то я эту бочку бросил и пошёл за следующей, отдыхая на обратном пути. А у меня ещё были тяжёлые сумки с вещами.

Пояконда спала, в посёлке царила тишина, да и октябрьская ночь выдалась тихой и безветренной. Лишь железная бочка с грохотом катилась по дороге. Иногда, правда, тишина нарушалась: через маленькую станцию, сверкая огнями, с грохотом проносились тяжёлые грузовые и пассажирские составы.

В какой-то момент, когда я как раз возвращался к причалу за грузом, из темноты возник мой брат, Юра. Как я ему обрадовался, значит, коневозка пришла! Теперь мы были вдвоём, и всё это перетаскивание вещей выглядело не столь безнадёжно. Мы покатили бочки дальше, и почти тут же на дороге со стороны биостанции появились Макс и Пава. Всё складывалось вроде удачно, да Максим нас ошарашил: он забыл дома нечто очень важное – никак не припомню сейчас что же именно – но ему необходимо было возвращаться! А моторка ушла. Проделать путь в пятнадцать километров по трассе осенней ночью достаточно трудно; с лошадью в поводу и вовсе нелегко – хорошей, хотя бы твёрдой дороги там было не больше половины пути, а попробуй-ка похлюпай в темноте по болоту, спотыкаясь о кочки! Максим же из-за собственной совершенно фантастической безалаберности должен был пройти эту дорогу ещё дважды. И это умный, взрослый уже человек, у которого была неделя на то, чтобы собрать и упаковать все свои вещи! Хотя, должен признаться, при всех достоинствах Макса, он терял свои вещи просто с поразительным успехом. Он попросту ни единую вещь не клал на место и постепенно в своём жилище устроил такой разгром, что, будь у него хоть месяц на сборы, всё равно что-нибудь затерял бы наверняка.

Мы с Юрой бросили груз посреди дороги и повели кобылу. Довели норовистую, непослушную в чужих руках Паву до машины, с помощью водителя завели внутрь и устроили, как могли. Воротились к причалу и продолжили перемещать вещи и бочки. Ближе к утру, когда чёрное октябрьское небо стало сереть, вернулся измученный Максим, он за ночь прошёл километров пятьдесят по чудовищной дороге. И после всего собирался ехать в холодном фургоне, чтобы следить за лошадью! С трудом мы его уговорили забраться в кабину, чтобы хотя бы отогреться.

Когда коневозка в конце концов уехала, я глубоко выдохнул, от всей души перекрестился и не спеша побрёл к знакомым, чтобы подремать в ожидании попутного катера.

Понтик и другие (собаки)

Библиотекарь Ольга Козлова каждый день после обеда выходит посидеть на крыльце и берёт с собой сушки или баранки – по две штуки на каждую собаку. Все три станционные собаки уже ждут её:перцовский Понтик, табанинский Джек и подрастающий щенок Амур. Да и людей-то в посёлке на зимовку осталось человек десять-двенадцать. Джек и Понтик свои вкусняшки съедают одну за другой, а у Амура ничего не выходит: он настолько нетерпелив, что давится первой сушкой, долго откашливается и лишь много позже остальных собак готов принять вторую порцию. Но к тому времени Ольга уже разделила лишнюю сушку между остальными собаками.

У Ольги живёт и единственная в посёлке кошка, Глафира, она же Глашка.

Собаки на биостанции были всегда, но из своей юности, из совсем давних лет помню только одного – жутко приставучего пса по прозвищу Повидло, который вечно выпрашивал что-нибудь вкусненькое; сильно растолстел, за что и поплатился: поздней осенью, когда приезжего интеллигентного народу стало поменьше, из него сварили суп. Нравы были уж больно простые тогда, впрочем, как и ежедневная пища. Каждому захочется разнообразия, если твоё основное блюдо во всякий день – макароны с зелёным сыром.

Тёмно-серый беспородный Джек, которого Табанин называл частенько «Копчёный», тоже почти не запомнился; он бегал, как привязанный за хозяином и был строг с посторонними, многих покусал без всякого внешнего повода. Мне от него тоже досталось, а у моей жены до сих пор на руке остался след от порядочной раны, нанесённой Джеком. А вот Амура и Понтика я помню очень хорошо.

Амур явно был потомком карело-финских лаек, но никак не чистопородным псом: голова для карелки маловата и окрас светловат. Но хвост держал всегда крепко закрученным. Карельских лаек трудновато воспитывать, они отличаются непоседливостью, склонностью к озорству, трудно уживаются с другими домашними животными. Всего этого у Амура водилось с избытком.  Остальное пришло с воспитанием: хозяин-пьянчуга давал щенку миску с едой и одновременно отгонял сапогом, приучая на сапог бросаться. Вечно голодный щенок вырос в озлобленного, довольно подлого и раздражительного зверя (к счастью достаточно мелкого), и это несмотря на то, что семейство алкоголиков скоро выгнали с работы, они уехали с биостанции, а своего воспитанника попросту бросили на произвол судьбы.

Несчастный подросток с тех пор вёл уличную жизнь бездомного пса, где-то шарился по укромным местам, а, оголодав, приходил к крыльцу Ольги Козловой и сидел, выклянчивая подачку. Ясно, что очень скоро, когда стало совершенно понятно, что за собакой никто не вернётся, Ольга стала кормить его уже постоянно, утром и вечером, но на крыльце; в дом, где жила Глафира, она его не пускала. Ближе к весне Амур перебрался ко мне на крыльцо, и с тех пор стал «моим» (мне это надо?!), хотя очень долго я его не кормил, так что покушать он бегал по-прежнему к Ольге.

Все его (а отчасти и мои) дальнейшие несчастья происходили от того, что он слишком рьяно охранял это крыльцо, единственное место на Земле, которое считал своим домом. По роду работы и жизни в маленьком посёлке, где не было нормального рабочего дня, люди ко мне приходили постоянно. Проскочить мимо Амура было трудно. Как всякий подловатый пёс, он понимал только силу: крепкий окрик, взмах ноги или палки мог его прогнать. Некоторое исключение он сделал лишь для моих родственников – когда какое-то время у меня прожила дочь, а потом брат, то их он явно отличал от остальных людей и, с трудом сдерживая себя, терпел.

Один-единственный раз такой расклад мне помог. К нам приехал районный пожарный инспектор, мы с ним обошли и осмотрели весь посёлок, составили список пожарных предписаний, а в конце он говорит:

– Необходимо обследовать и квартиры, да неудобно к посторонним. Давай к тебе зайдём. 

Можно было отправить его к завхозу, но туда-то пожарник и так в каждый приезд заходил. Они с Таурьяниным выпивали казённого спирту, специально выдаваемого по такому поводу; и уже оттуда инспектор – в приподнятом настроении – шёл к катеру, нагруженный свежей треской и нежнейшей малосольной селёдочкой. Пришлось согласиться, никакого повода отказать у меня не было. И мы пошли, а на крыльце Амур. Амур вёл себя настолько выразительно, что пожарник предпочёл не рисковать. Мне повезло. Дело в том, что ещё зимой я начал ремонт в квартире и не закончил, пошла весна, лето, много работы, и моё жильё так и стояло с треснувшей печкой, висящими в воздухе, частично оголёнными проводами и т. д. Сапожник всегда без сапог.

Ясное, морозное зимнее утро. Воскресенье, тишина; и люди, и звери спят крепким предутренним сном. Небо на юго-востоке светлеет, там поднимается невидимое зимой солнце. А напротив, на северо-западе, как раз в створе так называемой Самотёчной улицы над самой землёй висит огромная, круглая, жёлто-оранжевая луна. Эта ледяная красота завораживает так, что снова хочется жить. На крыльце конторы, опёршись на перила, стоит, покуривая, наш завхоз, Таурьянин – он частенько по утрам в выходные не спеша обходил вверенное ему хозяйство. Я иду мимо с корзинкой, прикрытой тряпицей, я тоже всегда рано встаю.

– Ты куда, за грибами что ли? – спрашивает завхоз.

И тут я решил слегка подшутить. Дело в том, что Таурьянин отличался любовью ко всяким розыгрышам, вроде такого: стоит группа отъезжающих на пирсе, люди ждут катера. Подходит начальник, у которого в доме телефон, шевельнёт косыми глазами вправо-влево и всерьёз объявляет, что, мол, звонили из Пояконды, там поезд отменили, где-то авария. И это на полном серьёзе. Народ шалеет. Вот и у меня мелькнуло – подшучу.

– Да нет, просто котят несу топить, – равнодушно мимоходом бросил я.

– Каких котят, чьих?! (Дело в том, что во всех окрестностях жила только одна кошка, Глашка.)

– Глашкиных.

– А от кого у неё котята?

– От Амура, – ответил я и двинулся дальше в лес.

На самом деле я шёл за брусникой. На берегу, где ветер сдувал снег, можно было набрать веточки брусники для заварки, а у меня кончились.

Возвращаясь, я увидел, что Таурьянин так и стоит на том же месте.

– Ты объясни мне, как у Глашки могут быть котята от Амура?

Охотничий инстинкт у Амура был очень силён, да только толку от этого не было ровным счётом никакого. Он яростно облаивал не нужных мне белок, разгонял глухарей, не давая полюбоваться током, и с азартом преследовал зайцев. Но для гоньбы он был слишком тяжёл и лишь один раз выгнал на меня косого, да и то тогда, когда я уже вышел на трассу рядом с домом и собрал ружьё. Пока я отдыхал, из леса спокойно вышел заяц, присел, почесался, отдохнул, послушал бешенный лай и спокойно поскакал дальше. Скоро появилась задыхающаяся собака, которую с трудом удалось остановить.

Это четвероногое несчастье, к сожалению, с возрастом принялось не только охранять своё крыльцо, но и устраивать свары с другими собаками, которых теперь в посёлке стало намного больше. Но хуже всего то, что он и людям стал досаждать. Отбиться от него можно было сравнительно легко, но этот подловатый пёс помнил любое унижение и легко мог цапнуть обидчика исподтишка. Назревал скандал, общественность требовала решительных действий. Пришлось мне везти собаку на Белый остров, где всё лето жили рыбаки. Они отнеслись к Амуру терпимо, да только выл он… почти непрерывно. Ближе к осени я привёз его обратно, и едва ли не сразу он погиб – попал под поезд в Пояконде, куда побежал по зову природы. В Пояконде поезда, идущие с севера, разгонялись очень сильно, чтобы взять предстоящий крутой подъём, и не одна собака стала их жертвой.

Понтик жил у Перцова, а, когда тот уезжал, тот, как и Амур, питался у Козловой. Понтик – зверь серьёзный, из каких-то северных ездовых собак вышел. Шерсть у него была не очень длинная, но подшёрсток настолько плотный, что пальцами не продерёшься. Он спокойно спал на бетонном полу перед аквариалкой в двадцатиградусный мороз. Правда, двигался он с трудом, из-за болезни ног Понтик перемещался неправильным хромающим галопом, бегать не мог.

В самом конце восьмидесятых биостанция активно развивалась, появилось много людей – и собак. Кобели иногда устаивали драки, но схватки, как правило, были короткими, собаки просто выстраивали свою иерархию. И тут в посёлке возник Кай – мощная, статная, красивая сибирская зверовая лайка. Кай приезжал с лесником из Кандалакшского заповедника, с кордона Лобаниха. Дело в том, что лесник тот временно подрабатывал у нас, а оставлять собаку одну на кордоне не решался. Кай разогнал и потрепал всех наших кобелей; дошло до того, что с подходом лодки с лесником и его собакой станция пустела, все собаки прятались. И тут, в этой тяжёлой ситуации Понтик проявил себя. Будучи инвалидом, он, тем не менее, сумел собрать всех местных кобелей и организовать нападение. Честно сказать, Кай сражался мужественно, да силы были слишком неравны; его загнали в море, а при любой попытке вылезти из холодной воды вся свора набрасывалась на него с утроенной яростью: жестокость породила ответную жестокость. Кая пришлось срочно увозить. Понтик вроде как не участвовал в побоище, но всё время ковылял и прыгал вокруг и хриплым своим лаем подбадривал нападавших.

В точности повторив путь, которым прошёл Амур, только годом позже, Понтик перебрался на моё крыльцо. Амуру, несмотря на всю его зловредность, пришлось потесниться. Особой радости это мне не доставило, здоровье Понтика стало резко ухудшаться, он дряхлел, страдал старческими болезнями, и пришлось пустить его в дом. Квартира моя состояла из крохотного коридорчика, кухни с печкой и единственной комнаты. Через всю комнату наискосок от входа на высоте пояса я протянул верёвку, на которой закрепил занавески, теперь у нас получилось вроде как два помещения: одно мне, второе собаке. Умный пёс всё понял и никогда не посягал на мою чистую половину. Запах пришлось терпеть. Когда он выбирался на улицу, то продолжал ковылять за мною по пятам, как бы трудно ему не было. Раз нам пришлось ехать зимой в Пояконду за грузом. Трактор зацепил сани, в которых разместились человек пять-шесть рабочих, и мы поехали. Перед поездкой я специально намотал круги по посёлку, чтобы сбить Понтика со следа и, садясь за рычаги, убедился, что собаки рядом нет, иначе он мог побежать за трактором. В Пояконде мы загрузили сани, сходили в магазин – дело уже было к обеду, – и двинулись обратно. И тут на дороге перед трактором возник Понтик. Он задыхался и с трудом двигался. Я сразу понял, что это мой конец. Но как он меня учуял? Ведь я специально сел в трактор, а не в сани, чтобы запаха не осталось. И каким-таким чудесным образом этот инвалид сумел доковылять до Пояконды?!

Конечно, попытка довезти собаку до дома была сделана. За рычаги сел другой тракторист, а мы с Понтом на руках пристроились на кусочке свободного пространства в заднем углу саней. Но ничего из этого не получилось: эта собака не терпела над собой никакого насилия, боялась саней, и, как только начиналось движение, вырывалась из рук. Пришлось мне отпустить трактор с рабочими; он ушёл, пуская в небо струю сизого выхлопа и скрипя тяжёлыми железными санями, нагруженными распределительными шкафами для новой щитовой, а мы остались на пустой дороге. Стало грустно. Впереди пятнадцать вёрст пути, а рядом со мной измученный старый пёс.  Тишина. Хорошо хоть погода стояла тёплая, градусов пять-десять мороза всего.

Мы отдохнули и начали наше бесконечное путешествие. Поначалу собака, хоть и медленно, но вполне старательно перемещалась. Потом она стала ложиться отдыхать всё чаще. Ни еды, ни воды у нас с собой не было. А ведь мы ничего не ели с утра, а уже вечерело. Понтик привык утолять жажду снегом, а мне снег не очень-то помогал, воды из него почти никакой, удавалось лишь смачивать засохшее горло. Постепенно он стал ложиться всё чаще, а отдыхать всё дольше. А впереди по-прежнему была бесконечность. Тогда я стал нести его на руках. Дорога из Пояконды идёт вдоль линии ЛЭП, у которой все опоры пронумерованы, это здорово помогало оценить и пройденное расстояние, и предстоящий путь. Так вот, я проносил пса один пролёт, потом он самостоятельно ковылял ещё один, я снова брал его на руки, и всё повторялось. Номера на опорах постепенно уменьшались, но я тоже стал уставать и уже с огромным трудом поднимал достаточно тяжёлую собаку на руки. Ещё пролёт, ещё, ещё… а всего их от Пояконды до дома двести шесть штук.

Мы всё чаще отдыхали, лёжа рядом друг с другом. Не знаю, о чём думал пёс, а он, несомненно, думал, Понтик был очень умным животным. Думал и страдал. Страдал и я. Идти было тяжело, почти невозможно стало тащить такую тяжесть на руках. А, отдыхая, я стал замерзать, потому что целый день пробыл на морозе без еды и воды. С некоторой тоской я вдруг понял, что выхода нет, надо бросать собаку и идти домой. Мы уже доползли до сороковой опоры, и до дома оставалось всего три километра. Можно сбегать, взять еду и вернуться. Плохо было лишь то, что впереди была развилка, и, если Понт двинется вперёд, то неизвестно, какой путь он выберет. Но вариантов не было. Пронеся его очередной отрезок дороги, я положил собаку на снег и пошёл, почти побежал домой. Понтику было так плохо, что он лежал, хрипел и едва ли заметил моё исчезновение. Скоро я был уже у развилки. Здесь одна, более накатанная дорога шла вверх по трассе через горку, а вторая, покороче, но хуже натоптанная, шла по берегу моря; по ней я и пошёл, и довольно скоро оказался дома. Была уже глубокая ночь, никакой приготовленной еды у меня не было, но кусок чего-то съедобного удалось схватить. С собой я взял баранки и печенье, захватил собачью миску и бутылку с водой и побежал обратно. Ни на дороге, ни на развилке никого не было. Понтик выбрал более накатанный и привычный путь через горку, где я его и нашёл. За то время, что я пробежал шесть километров, он сумел продвинуться метров на триста всего лишь и лежал в снегу, жутко хрипя и почти задохнувшись. По этому хрипу я и разыскал его в темноте. Меня он всё-таки узнал, явно обрадовался и попытался пошевелиться. Тяжело ему было оставаться в одиночестве. Зато теперь у нас появились баранки, печенье и вода. Мы долго отдыхали и кормились. Потом я взял его на руки и понёс. Теперь я уже не считал пролёты, нёс сколько хватало сил, потом мы падали, подкреплялись и двигались дальше. Самостоятельно передвигаться он уже почти не мог. Лишь чуть-чуть иногда пытался встать, чтобы мне помочь. Вот уже последний спуск, гаражи, дома посёлка… оставалось немного, да сил у меня уже не было. Понятно стало, что тут мы уже не пропадём, до дома доберёмся; но эта мысль не очень-то утешала, попробуй-ка пройди последние сотни метров. А вокруг тишина, стоит самая глухая предутренняя ночная пора, когда больше всего хочется спать.

На моём крыльце ещё и лестница настолько высокая и крутая, что не единожды друзья-приятели, любившие зайти ко мне и «посидеть», после таких посиделок кувыркались с неё вниз, а в лучшем случае просто сползали на пятой точке, цепляясь руками за ступени. Я с собакой на руках тоже чуть не съехал обратно вниз, каждая ступенька давалась с трудом. Ну вот мы и дома, Понтик растянулся неподвижно, он хрипит и задыхается на своей подстилке, в горле у него что-то булькает, бока дёргаются; а я поставил рядом с ним воду, закрыл дверь в комнату и ушёл на кухню топить печку и готовить то ли ужин, то ли завтрак; на какое-то время я настолько устал от собак, что мне стало уже всё равно, что с ним будет.

Лежал он почти двое суток; я боялся, что и вовсе помрёт, но спустя два дня мой хвостатый друг оправился, встал и даже вышел на улицу ненадолго. И прожил ещё и весну, и целое лето.

Собака – друг человека, и это истина; но, с другой стороны, и человек – друг собаки. Иногда эта дружба выглядит странновато, или, скорее, комично, если смотреть со стороны.

Зима 91-92 годов была достаточно тяжёлой в смысле отсутствия продуктов. До этого сохранялись ещё остатки советской торговли, а на следующий год уже появились коммерческие товары, заработала частная торговля, но в ту зиму пришлось трудновато. У нас, разумеется, были карточки – много карточек, целые разноцветные книжки: розовые, голубые, жёлтые…, но их невозможно было отоварить. В Пояконде магазин стоял совершенно пустой, а если что-то вдруг и привозили, то любой товар исчезал в доли секунды. Народ пытался ездить в Кандалакшу и даже в Апатиты, да и там местные жители расхватывали продукты задолго до появления пришлого люда. Конечно выкручивались, кто как мог, ещё и рыбалка и охота выручали, но в целом трудновато пришлось.

Довольно долго жила на биостанции одна оригинальная женщина, сметчица Людмила Ивановна – этакая активная пенсионерка, общественница. Таких тысячами можно встретить в любом городе, а в таёжном посёлке эти люди – редкость. У неё тоже жил пёс, по кличке Роня. Раз по какому-то делу я зашёл к Людмиле и замер у порога, почти остолбенел. Эта тётка, раздобыв где-то сливочное масло, вкус и внешний вид которого я успел подзабыть, кормила бутербродами своего Роню. А тот не ел! Масло не ел! Впрочем, не удивительно, выглядел пёс вполне упитанным. Людмила придумала выход: нарезала хлеб на кусочки, выставила в цепочку и давай играть в вагончики: «Ну скушай вагончик. Вот молодец! Давай ещё вагончик». При этом я далеко не уверен, что хозяйка сама имела продукты в достатке, скорее всего нет. Но любимый друг…

Все собаки издавна гуляли по посёлку совершенно свободно, но было и одно исключение: у семьи Корниловых, Валентина и Тамары жил настоящий цепной пёс солидных размеров. Может, он и привык бы к людям и собакам, будь он свободным, но его с детства держали на цепи, растили охранником; он таким и вырос. К Корниловскому крыльцу подойти было невозможно, да никто и не пытался.

И вот в один прекрасный зимний день на биостанцию приехали две молодых женщины, две Лены. Это событие слегка взбудоражило местное мужское население, поэтому, когда подъехал вездеход из Пояконды, небольшая кучка народа собралась на площадке возле аквариального корпуса. Мужики покуривали, переговаривались, а на самом деле достаточно откровенно рассматривали приехавших. А рядом как раз корниловское крыльцо со страшным зверем, и девушкина пути к своему будущему жилищу должны были пройти мимо. И тут одна из двух Лен бросила свой багаж в снег и рванула через дорогу к крыльцу. Собравшиеся мужики пытались что-то кричать, но всё произошло настолько быстро, что они замерли и просто затаили дыхание. А девушка подбежала к страшной собаке, упала на колени, обняла зверя за шею и запела: «Ах ты моя умница, ты мой маленький. Какой же ты красивый, какой пушистый!» И так далее. Теперь замерли не только собравшиеся зрители, но и сама собака. Ручаюсь, что ничего подобного она за всю свою жизнь не слышала. И псина расслабилась, растаяла, ноги у неё подогнулись и этот зверь чуть ли не мурлыкать начал.

Ну да, человек – тоже друг собаки.

Лебедев В. А.            Углич, январь 24 г.

The post В.Лебедев. Майка, Понтик и другие first appeared on Беломорская биологическая станция им. Н.А.Перцова МГУ.

Дровяная печка — это, наверное, одно из самых удачных изобретений человечества из тех, что сохранились до настоящего времени. Я имею в видуименно настоящую дровяную печь с трубой, выходящей на крышу, а не просто какой-нибудь угольный котёл и, разумеется, не электрический обогреватель.

И в самом деле, нет в этом мире занятия приятней, чем прижавшись к горячим кирпичам всем телом, озябшим от осеннего холода, сладостно следить, как расходится тепло по твоему телу. А если печка русская, то можно после сытного обеда завалиться далеко в глубину, за трубу, на старый полушубок, и задремать; и пусть ищут. Ещё веселее, когда печка дымит на автомобиле. И сейчас ещё можно встретить громыхающий фургон, трясущийся по сельским безнадёжным дорогам, у которого позади будки торчит труба, исторгающая пахучий серо-сизый дымок. А внутри греются безвестные работяги.

В печке чувствуется что-то очень надёжное и даже вечное, поэтому и вовсе уж здорово иметь печку на маленьком корабле; такая посудина без печки есть нечто ущербное. Особенно, если речь идёт о работе на Севере.

Впрочем, я не только о печке, да даже и не столько о печке. Итак:

2

Уже днём стало ясно, что навигация заканчивается.

Небольшой посёлок был когда-то выстроен у самой кромки воды;раскинутые среди сосен дома его смотрели распахнутыми глазами-окнами в молчаливое светло-серое море и отражались в нём; а дальше от берега, сразу за крайними домикаминачинался крутой склон невысокой сопки. И тайга. С лесными озёрами, взгорками, болотами, глухариными токами. И никакой дороги. Впрочем, это было не так уж плохо. Дело в том, что в этом глухом урочищепоселились учёные-биологи, а им для работы нужно иметь под боком чистое, не загрязнённое, а ещё лучше и незамерзающее море. Именно такими соображениями руководствовались люди, выбравшие место для поселения. И как раз в этой точке, на этом безлюдном берегу море оставалось чистым, а Великая салма – пролив – настолько сужалась, что быстрое приливное течение размывало любой лёд. А дорога… можно обойтись и без дороги, и так-то исстари многие поморские деревни связывались друг с другом лишь по воде. Так и получилось, что всё лето местные жители попадали на материк только по морю; катерами доставляли и людей, и продукты, и топливо; да и вообще всё буквально, что нужно людям для жизни. Но лето закончилось, прошла и осень. И вот сейчас море замерзало. Пока ещё дежурный катер каждый день ходил в Пояконду, где была железная дорога, цивилизация, где начиналась большая страна, – и пробивал майну. Но зима брала своё, лёд крепчал, и было ясно, что на днях навигация закончится. Теперь до тех пор, пока не установится зимний путь через тайгу и болота, добраться до большой земли можно будет лишь пешком, без дороги.

К полудню тучи разошлись, невидимое солнце осветило желтоватым светом макушки сосен на горке, закрывающей южный горизонт, а небо сквозь морозную дымку расцветилось нежнейшими оранжевыми цветами, переходящими в светло-фиолетовую кайму на севере. Над незамёрзшим морем клубился пар, покрывая густым инеем прибрежные ели и сосны. Вечером дымка рассеялась, в ранней декабрьской темноте высыпали звёзды и по небу забегали сполохи. Мороз крепчал.

После обеда посёлок затих, всякое движение на улице прекратилось; кто-то работал в тёплых мастерских, научные сотрудники сидели в лабораториях, а остальной народ разошёлся по домам. В вечерней тишине хорошо было слышно, как хлопнула дверь, и на крыльце двухэтажного восьмиквартирного дома показался завхоз, слегка косоглазый пожилой карел по фамилии Таурьянин. Он посмотрел на градусник и не спеша двинулся к морю. На причале немного потоптался, глядя то на поднимающийся от воды пар, то на темнеющее расцвеченное небо. Потом завернул к конюху, о чём-то поговорил с ним и пошёл к морякам.

Моряки на севере сродни перелётным птицам. Весной они налетают стаями, поднимают галдёж, гвалти треск и впрямь точно грачи, будят сонных мужиков от зимней спячки, летом выглядят чрезвычайно деловито и слегка отстранённо и высокомерно – вам, мол, морскую душу не понять, – а осенью совершенно неприметно поодиночке исчезают где-то на юге. Из всего многочисленного и лихого племени моряков к началу декабря в посёлке оставались лишь три человека: братья Мардашовы да пожилой механик из Кандалакши по фамилии Шумов. При этом братья, и младший Сергей, и старший Валера, и сами-то опытные моряки, относились к деду с нескрываемым и, видимо, заслуженным уважением. К ним-то и направился Таурьянин.

Все трое были в сборе. Старик Шумов возился с печкой, Валера уткнулся в какой-то справочник (он собирался сдавать на водительские права), а Серёга просто валялся на кровати, раскинув руки.

– Пойдёте завтра? – спросил завхоз, по своему обыкновению ворочаякосыми глазами по сторонам, отчего непонятно было с кем он разговаривает.

– Пойдём, куда деваться, – Валера даже не приподнял голову от книги.

– А что, вы на почту сегодня не ходили?

– Не ходили, чего зря бегать. Ольга предупреждала, что почта не работает, Татьяна сегодня в город ездила.

– Ну вот, и почту надо забрать, почта нужна. Да и продукты людям надо запасать, трактор когда ещё пойдёт, неизвестно, – продолжал мягко уговариватьзавхоз.

– А я тебе скажу, Фёдорыч, – вдруг вскинулся с кровати Сергей, – отменить надо рейс! Смотри, сколько сейчас. Градусов пятнадцать? А сколько утром будет? – Серёжка – худой, подвижный, с торчащими скулами тридцатипятилетний капитан, – когда нервничал и торопился, то слегка картавил, глотал куски слов. Он протянул руку за сигаретами, чиркнул спичку, затянулся, и, наклонив голову, пустил дым в потолок.

 – Уже сегодня ходили, – продолжил он, – в Пояконде возле причала с трудом развернулись.

– Так вы же майну прочистили сегодня. Кстати, и из Кандалакши звонили, там для нас запчасти достали, надо бы человека за ними отправить. Давайте так: завтра последний рейс.

– Вот вы, начальники, где раньше были? Зачем до последнего ходить? Мы майну пробили, а толку что? Лёд уже от Половых начинается. Смотри, какой мороз! Сразу после нас всё и замёрзло, – Сергей продолжал кипятиться.

– Так вы не ходите к причалу, – Анатолий Фёдорович то глядел прямо, то снова косил, отчего никогда непонятно было, шутит он или говорит всерьёз, – как ткнётесь в лёд, сразу становитесь.

Долголетняя жизнь в полузакрытом посёлке на берегу северного моря, где чего только ни случалось, выработала у карела невозмутимость и осторожность. Таурьянин привык в отсутствие Директора нести материальную и моральную ответственность за всё, что происходит на вверенной ему территории и предпочитал не рисковать. Он никогда не пускался ни в какие сомнительные авантюры, не проявлял собственной инициативы, но завтрашний рейс ему был нужен. В Кандалакше наконец раздобыли запчасти к трактору, без которых невозможна зимняя работа. И эти запчасти надо было привезти хотя бы последним рейсом.

– Ладно вам, – Валера тоже закурил, – ты лучше скажи Табанину, пусть дров подвезёт.

– Сейчас заходил. Уже привезли и загрузили, полный камбуз дров, – Фёдорович поднялся. – Выходите пораньше, давайте так, в полшестого, чтобы успеть на утреннюю электричку. Ну и подождите там вечернюю, тогда люди смогут в город съездить.

– Садитесь ужинать, – Шумов нёс от печки шипящую сковородку.

– Нет, нет, спасибо, я людей пойду предупрежу, – отказался Таурьянин. Ему, ясное дело, никоим образом не хотелось идти на мороз из тёплой избы, и посидел бы он с моряками с удовольствием, да и выпил бы с Сергеем пару стопочек (остальные не пили), да уж очень боялся новых неизбежных споров. А в запале моряки запросто могли отказаться от завтрашнего рейса.

– Ну и я с тобой, пора к дому двигаться, – Валера оторвался от справочника, аккуратно сложил все книги и тетрадь и встал из-за стола. Он недавно женился, но вечерами по привычке подолгу сидел с братом в старом доме, – Лена, наверное, уже с работы пришла, – добавил он, накидывая полушубок.

С некоторых пор электрички в Пояконде – какой-то хороший человек так придумал – ходили необыкновенно удобно для пассажиров. Утром одна из них отправлялась на север в Кандалакшу, а вторая на юг в Лоухи. Вечером обе приходили обратно. Это давало возможность, обернувшись за день, попасть в любой из ближайших городов. Завхоз не поленился, обошёл немногочисленное население посёлка и выяснил, кому надо в город перед зимней распутицей. Все остальныек утру должны были приготовить рюкзаки с заказами в магазин. Так уж издавна повелось: если кто не мог поехать в Пояконду сам, то отправлял рюкзак с запиской и деньгами, и продукты ему привозили.

Задолго до рассвета, в полной темноте моряки застучали сапогами по мороженым доскам причала, потом раздался железный лязг и стук, шум голосов и вскоре над трубой, торчащей у края верхнего мостика катера, потихоньку зашевелился дымок. Вскоре заработал дизель, корабль потихоньку оживал.Тем временем на причале одна за другой появлялись тёмные фигуры в телогрейках или в полушубках. Мужики в ушанках до бровей и женщины, закутанные в платки,из-под которых смотрели молодые и старые, а всё больше морщинистые обветренные лица. Люди тихонько переговаривались, перелезали то на палубу, то обратно на причал, передавали и укладывали вещи. Наконец суета стихла, швартовы отдали, за кормой катера забурлила вода. На пирсе осталась небольшая группа провожатых. Мужчины и женщины, передав свои рюкзаки для продуктов, молча смотрели, как катер задним ходом медленно отошёл от причала, развернулся, коротко взвыл сиреной и ушёл в темноту. Люди разошлись, кто на работу, а кто домой, чуть осиротелые – последний рейс всегда немного тревожит сердце, да тут ещё чёрное небо вдруг подёрнулось зеленоватыми сполохами. Мороз давил всё сильнее.

Желающие пойти в рейс нашлись; поехали, помимо троих моряков, четыре человека, все по разным неотложным делам. 

Сашка Кундозёров, молодой рабочий из поморского села Ковда, обрадовался возможности устроить выходной и увидеть родню. В ближайшее время от выходных проку не будет – в воскресенье можно лежать на кровати, задрав ноги, либо пить водку, коли есть охота да ежели таковая найдётся. Можно ещё гулять по тайге, но желающих бегать по снегу после работы находилось немного. Обычно в субботу после бани мужики выпивали, кто больше, кто меньше, а в воскресенье занимались мелочами: кто сетки вязал, кто валенки подшивал. А тётки любили ходить за навагой в соседнюю губу.

Ольга – библиотекарь собралась в Лоухи в книжный магазин, ведь следующая такая возможность ожидалась очень и очень нескоро. Она всегда радовалась, когда удавалось тем или иным путём приобрести новые книги. Ольга держалась за свою работу; она, хоть и разочаровалась в городской жизни, в этом глухом краю осталась только благодаря библиотеке. Сколько ни разбросано по нашей огромной родине таких малонаселённых «населённых пунктов», везде в них мужчин живёт больше, чем женщин. Да, там, как и везде, встречаются и семейные пары, и одиночества. Но одиноких мужчин всегда больше; такой неприкаянный народ часто оседает в глухомани, где всегда бывает попроще и с жильём, и с работой – тяжёлой мужицкой работы в таких местах всегда больше, чем женской.

Коля, мужик средних лет, работавший и водителем, и трактористом, тоже поехал в Лоухи, у него там было много знакомых, и накопились какие-то личные дела.

Последним пассажиром был недавно устроившийся на работу инженер Игорь Воробьёв, вальяжный мужчина, державшийся особняком. Он отправился в Кандалакшу за запчастями к трактору. Но помимо всяких служебных дел он был рад возможности просто пошататься, побродить по городу. Игорь родился и вырос в Москве и никак не мог привыкнуть к таёжной глухомани. Кстати, так и не привык к ней. Не прожив и года, пересидев в глуши какие-то свои служебные неурядицы, он вернулся в Москву. В Кандалакшу поехал и старик Шумов.

Несмотря на опасения Сергея, катер довольно шустро прошёл вчерашней майной и ткнулся в толстый лёд, не дойдя до причала всего лишь метров триста. Моряки скинули с борта трап, попрыгали по льду, проверили – лёд прочный – и помогли пассажирам спуститься.

 Оставшись одни, братья заглушили дизель, накидали в печку побольше дров и не спеша двинулись на почту и в магазин, где им предстояло загрузиться письмами и газетами, наполнить рюкзаки продуктами и дотащить весь этот груз до корабля.

Поздно вечером Николай и Ольга сошли с электрички на своей крошечной станции. Всю дорогу в поезде они проболтали, не замечая времени. Личные отношения у них несколько запутались; ещё года два или три назад они прожили романтическую осень, и с тех пор то сближались, то расходились, но по-прежнему оставались друзьями. Пояконда, как всегда, светилась огнями, точно столичный город. А дело в том, что там находилась электроподстанция железной дороги, и даровой энергии не жалели. Но яркие огни для уходящих – всегда чужие. Своё, привычное, начинается там, в темноте. Вот уже и окраина посёлка, дальше причал и море. Море отсвечивало звёздам глуховатым светом, но воды нигде не было, насколько можно было видеть – везде лёд, лёд и лёд.

– За день ещё наморозило, интересно, далеко ли до воды?

– Да так уж и наморозило, всё ж таки днём солнце было.

– Слушай, я здесь не слезу, пошли в обход.

– Давай руку. Осторожнее, Оль. А теперь прыгай сюда.

Они аккуратно спустились по скользким камням на лёд и дошли до катера. Он стоял по-прежнему, носом в сторону берега, тёмный, застывший, замороженный. Зато дым из трубы поднимался в черноту и закрывал звёзды. Значит, кто-то там есть живой.

Оставалось ещё больше часа ждать поезда с севера, из Кандалакши. Ольга немедленно раскочегарила печку посильней, достала какие-то пирожки и другие вкусности, купленные в магазине, приготовила бутерброды и устроила чай. Скоро снаружи, из темноты послышались голоса, скрип снега, и трое мужиков поднялись на борт. Трап немедленно подобрали, моряки завели двигатель.  Все пассажиры спустились в кубрик, и, набегавшись и наморозившись за день, стали в тепле немедленно засыпать. А двигатель работал, печка тоже исправно топилась, и катер куда-то двигался, правда, толчками, вперёд – назад. «Разворачивается», устало подумал тракторист, а сон быстро и сладко навалился на него.

От Пояконды до дома по Ругозёрской губе всего-то ходу – пятнадцать километров. На хорошей моторке можно минут за двадцать дойти. Катер идёт минут сорок или чуть больше. Во льду скорость намного меньше, да ещё развернуться надо. Но так и так, долго не проспишь, и организм твой уже по привычке чувствует, когда придётся просыпаться. Первым очнулся тракторист. Игорь, Саша и Ольга дружно сопели, растянувшись на лавках под неярким светом судовой лампочки. Оля размотала толстый шарф, каковым закутывалась вместо платка, сняла свои огромные очки и стала домашней и беззащитной. Игорь похрапывал на спине, закинув руку за голову и выставив вверх полноватый живот. А Сашка, хоть и был выше среднего роста, скрутился под дошкой так, что казался мальчишкой — подростком.

 Катер двигался странно. Набирал ход, качался, останавливался. Двигатель взвывал и снова затихал, переборки тряслись.  «Неужели мы ещё во льду?» – сонно подумал Коля, потянулся и полез на палубу. Стоило распахнуть дверь, как его обдало ледяным воздухом. Он поплотнее затянул на себе полушубок, потом вышел и осмотрелся. И обомлел. Вокруг был всё тот же берег, от которого они отошли часа полтора назад. Коля открыл тяжёлую дверь и зашёл в рубку, где увидел обоих Мардашовых.

– И что происходит? – спросил он.

–Разворачиваемся.

–То есть как это? Что случилось?

 – Да то случилось, что не надо было сегодня никуда ходить! – взорвалсяСергей. – Какого лешего попёрлись в такой мороз? А теперь вот что делать? – он был разозлён и мог сорваться на кого угодно.

Коля молча вышел из рубки, прошёл в нос, потомв корму, пытаясь понять, что вообще моряки производят, и почему не удаётся развернуться. Это казалось немыслимым. Ведь лёд не был таким уж толстым, утром дошли спокойно и даже не стали сильно вгрызаться, сразу остановились там, где люди могли спокойно спуститься на лёд.

Вокруг катера была небольшая полынья. Катер, хоть и с трудом, но мог набрать небольшой ход и раздавить лёд по носу; но повернуть не мог. А главная беда была в том, что приходилось крайне осторожно сдавать назад. Моряки боялись за винт, который очень и очень запросто можно было повредить льдинами. Поэтому один из них постоянно торчал на корме и командовал, когда нужно остановиться.  И снова полные обороты, попытка повернуть штурвал и удар; рёв двигателя, качка, стоп машина, задний ход. И всё повторялось. Правда, за это время кое-чего они достигли. Полынья была уже приличная, и катер почти развернулся.

–Так мы скоро пойдём, уже почти на курсе, – сказал Коля, заходя в рубку.

–Да куда пойдём, ты что, не видишь, какой лёд? Мы его ходом не возьмём, так и придётся двигаться рывками, – бросил Валера.

– А сколько сейчас градусов?

– Двадцать семь.

– Сколько?!!

– Да двадцать семь вроде, я только вот перед тобой смотрел на градусник.

Валера, в обычной жизни грубоватый, в отличие от младшего брата в минуты опасности становился совершенно спокойным и молчаливым, никогда не ворчал и не ругался бессмысленно, лишь подбирался, как зверь. А Коля всерьёз забеспокоился. Он не был моряком, но даже он понимал, что при такой температуре, да ещё без ветра, за несколько часов покроются толстым льдом не только мелководные заливчики, но и открытое море. Теперь стало понятно, из-за чего катер так долго разворачивался.

В отличие от кубрика, где царила сонная дрёма, наверху, на палубе, когда вокруг что-то постоянно происходило, время мелькало незаметно. И вот уже катер окончательно развернулся и встал на нужный курс. Чтобы как-то помочь команде, Коля встал у входа в рубку и стал передавать сигналы с кормы, которые подавал Сергей. Теперь Шумов мог спуститься в машину, проверить двигатель. Хорошо, что на борту вообще оказалось трое моряков! Всё лето «Ярославцем» управляли два человека и только осенью, когда рейсов стало меньше, они стали работать втроём.

Теперь катер очень долго и медленно отходил назад, затем по длинной уже майне набирал полный ход, вздыбивался, выскакивая носом на лёд, дёргался, качался, а потом всё тише шуршал льдом вдоль бортов и останавливался, несмотря на рёв машины. Коля свешивался через фальшборт и смотрел вниз, со всех сил сжимая поручень. В этот момент так хотелось помочь кораблю, все его чувства были там, внизу, где непонятная сила сжимала нос катера и не пускала его вперёд. «Ну давай ещё, ну хоть чуть-чуть!» Но нет. Валера сбрасывал обороты, давал реверс, Сергей на корме начинал махать руками, и Коля передавал его команды в рубку. Потом всё повторялось, а между тем час проходил за часом.

Подошла новая неприятность: сломался привод реверса. Теперь дед постоянно должен был сидеть в машине – он управлял дизелем вручную, получая команды от рулевого из рубки. А, поскольку был сильно глуховат и в грохоте двигателя ничего не слышал, то следил лишь за стрелкой телеграфа, а иногда и вовсе щупал её руками, чтобы определить, куда она движется.

Валера оставил Колю на некоторое время в рубке, а сам полез наверх и расконсервировал верхний мостик, куда и перебрался. Там хоть и гулял морозище, но зато теперь он мог видеть брата на корме без помех. А ещё в случае нужды под рукой находился мощный прожектор, позволявший легко подсветить лёд, поискать берег, проверить курс. И это было важно, ведь, помимо всего прочего, моряки толком ничего не видели вокруг. Звёзды светили ярко, но морозная дымка – то ли мара, то ли туман – мешала смотреть. Где-то посередине пути закучковалисьПоловые острова и между ними требовалось пройти точно по судовому ходу, никак, впрочем, не обозначенному. Но пока что и островов-то никаких видно не было.

Проснулись и все остальные пассажиры. Ольга немедленно вдохнула жизнь в почти забытую печку и занялась чаем, Сашка тоже нашёл себе занятие, а Игорь Воробьёв, походив по палубе и похлопав сонными глазами, спустился обратно в тёплый кубрик и вновь погрузился в дремоту.

А вокруг стояла ошеломляюще прекрасная полярная ночь, мерцали искорки звёзд, в темноте исчезал бесконечный лёд. Да уж, пустыня. Жутковатая, но впечатляющая красота. Лёд, кстати, явно стал тоньше, но катер по-прежнему неспособен был ломать его ходом и продолжал дёргаться вперёд-назад.

– Серый, поднимайся сюда!  – крикнул вдруг Валера брату.

– Что-то случилось? – Сергей поднялся на мостик.

– Постой за меня.

Братья какое-то время переговаривались, показывали руками в разные стороны, включали прожектор, а потом Валера спустился вниз и прошёл на корму. Поначалу он внимательно разглядывал буруны, идущие от винта.

– Винт повредили наверняка, – пробурчал Валера как будто сам себе. Подошёл к одному борту, к другому и вдруг стал быстро открывать кап, ведущий в кормовое пассажирское отделение. Потом нырнул вниз, светя себе фонариком.

– Ребята, мы тонем. – Валера зашёл в рубку, где были и Ольга, и Саша с Николаем. –  А я-то ещё смотрю сверху, чего-то у нас корма так опустилась. А там оказывается воды полно, – продолжил он спокойно, даже улыбаясь при этом.

Тут Николай отчётливо почувствовал, как у него захолодело вверху живота, и холод этот стал подниматься к груди. Он достаточно давно знал Мардашова и понимал, что, если уж тот спокоен с виду, значит дело швах. А тонуть как-то не хотелось.

И всего лишь Ругозёрская губа! Какие-то пятнадцать километров от Пояконды до Городецкого порога, где начинается остров Великий и Великая салма. И ширина никакая, и глубина не очень большая. Не море, в общем, а небольшой залив и острова кругом. По сути – всего лишь мизерный изгиб на карте крошечного моря. Однако он вспомнил, как (было дело) в начале осени, они тоже вшестером, что ли, на МСП (такой небольшой рыбацкий катерок) в тумане тыкались полдня от берега к берегу и так и не смогли понять, где находятся. И лишь когда вдруг на минуту туманное молоко поднялось немного, они обнаружили, что приткнулись к берегу в двадцати метрах от здания пилорамы.  И этого мало! Пока добирались от пилорамы до причала, снова нырнули в непроницаемый туман, и снова едва-едва не потерялись. А то ещё как-то моторка перевернулась, и двое из четверых пассажиров утонули. А ещё… всякое случалось в Ругозёрской губе.

– Вёдрами, цепочкой? – спросил он Валеру.

– Да. Вёдра с камбуза берите. А Серого я в машину отправлю, пусть гардушкой качает, здесь один справлюсь. Сашк, беги давай скорее, буди Воробьёва.

Коля нырнул в пассажирский трюм, спустился вниз по трапу насколько позволила вода и зажёг свет. Воды было так много, что на миг подумалось: «Не выкачаем! Это просто невозможно.» Но больше он ни о чём не думал – некогда было. Толстый инженер встал на верхней ступеньке, готовый передавать вёдра. А самый прыткий и молодой Кундозёров должен был принимать эти вёдра и дотаскивать их до борта, так как лить воду на замороженную палубу было крайне нежелательно. Скоро цепочка наладилась, каждый приспособился к общему ритму. Один черпал, другой передавал, третий выливал. Вёдра так и летали: вверх-вниз. Они качали, качали, качали… довольно скоро стало ясно, что уровень они удерживают, что вода не прибавляется. Спина у Коли заболела, хотелось передохнуть, ну ещё вёдер двадцать, ещё десять… они остановились, когда стало совершенно очевидно, что один подступеноким удалось выиграть. Коля с трудом сумел выползти наверх, спина не разгибалась, Игорь откровенно стонал, Саша по своей привычке молчал, но было видно, что и он в изнеможении.

Мужики отогрелись на камбузе, напились чаю и поднялись в рубку, где собралась вся команда. Справа по борту, даже сквозь темноту и морозную дымку был виден один из Половых островов. Катер уже шёл ходом, без постоянных реверсов, дед Шумов мог вылезти из грохочущего дымного ада машинного отделения. Но дело было в том, что их посудина двигалась едва-едва даже сквозь относительно слабый лёд. Очевидно было, что винт сильно повреждён. И текло, скорее всего, из сальника.

– Как вариант мы можем пробиться ближе к острову до твёрдого льда и сойти на лёд. Дальше, за островами, в сторону материка лёд, конечно, толстый и твёрдый, и мы спокойно дойдём до дома, – высказался Николай.

– И что, катер здесь бросить?! – съехидничал Валера. – И как это ты себе думаешь?! Ведь он попросту утонет и всё.

Даже по его тону стало понятно, что свою посудину капитан не покинет ни при каких обстоятельствах. Между тем оставлять за кормой спасительный берег и уходить снова на открытый плёс боязно было даже бывалым мужикам. И мнения разделились. Воробьёв, вымотавшийся от тяжёлой работы и всегда откровенно опасавшийся моря, чуть ли не требовал немедленной высадки. Ольга, тоже порядком струхнувшая, всё же больше доверяла морякам. Саша Кундозёров по своей привычке молчал, но чувствовалось, что и он очень даже не прочь оказаться на берегу.

– Кто хочет – высаживайтесь! Сейчас подвернём к берегу, и спускайтесь! – крикнул Сергей, он совсем издёргался.

В это время дед, который уже слегка пришёл в себя после вахты в машине, спросил:

– Ребята, у вас кто внизу был? Кто черпал воду?

– Я, – ответил Коля.

– Помнишь уровень воды?

– Да.

– Пойдём, посмотрим, что там сейчас.

Они спустились в кормовой трюм.

– Вот видишь, на одну ступеньку мы убавили, а сейчас вот сколько налило, – показывал Коля.

– Не так уж страшно, – убедительно кивнул Шумов. – Ребята, надо вам ещё пару часов поработать самое большее, зато посудину спасём. А мы будем по очереди насосом из машины качать.

Авторитет деда был достаточно высок, чтобы споры прекратились, и пассажиры, вынужденно ставшие членами экипажа, снова начали таскать вёдра. Одно, другое, третье, двадцатое… Николай сбился со счёта и уже ни о чём не думал. Но вода явно убывала, хоть и очень-очень медленно. Они ещё раз немного передохнули, и снова полезли отчерпывать. И закончили только тогда, когда Кундозёров, прыгавший по палубе, с трудом зашевелил замёрзшими губами, махнул рукой и крикнул: «Бросай! Подходим к причалу».

Наступало утро. Морозное небо на юго-востоке слегка посветлело. Прямо по курсу проступили знакомые дома среди сосен и заснеженный причал, далеко выступающий в салму.

Встревоженное население посёлка каким-то образом расслышало приближение катера, и теперь к пирсу со всех сторон стекались люди. Они махали руками, что-то спрашивали, кричали.

К счастью, была полная вода, хоть в этом им повезло. Катер тихо-тихо прошелестел вдоль пирса, заскрежетал льдом и мягко остановился, ткнувшись в берег. На то, чтобы пройти эти несчастные пятнадцать километров кораблю потребовалось без малого четырнадцать часов, целая длинная зимняя ночь прошла. А они и не заметили толком, им казалось, что так и будут они вечно таскать вёдра с водой, работать насосом, топить печку… и вдруг утро и берег. Пришли всё ж-таки.

Люди на пирсе приняли швартовы, на разные голоса спрашивая: «Что с вами случилось?!» Но все семь путешественников улыбались и на вопросы отвечали даже весело, будто и впрямь пережили просто лёгкое приключение, а – кто его знает – может и самые прекрасные минуты своей жизни.

3

Именно в эту осень никто не собирался вытаскивать «Ярославец» на берег. Рельсовый путь для него развалился, телега требовала серьёзного ремонта, и все эти работы отложили до будущего года. Теперь пришлось авралить, катер ни в коем случае нельзя было оставлять в воде; и в тот же день на планёрке раскидали план работ. Очевидная проблема состояла в том, что основные работы можно было выполнять лишь при отливе, то есть дважды в сутки и с ежедневным смещением примерно на пятьдесят минут в день. Поэтому пришлось работать и днём, и ночью, не обращая внимания на время суток.

Вода в отлив уходила и оставляла на рельсах лёд, уже довольно толстый, поскольку морозы как нарочно продолжались. Лёд этот кололи и оттаскивали, потом ковыряли ломами мёрзлую землю, меняли шпалы, ровняли путь. Работали все, кто мог хоть что-то делать. Телегу варили. Над литоралью сверкал огонь сварки, звенели кувалды, светили прожектора, суетился народ. Через день на малой воде телегу спустили, зацепив тросом за лебёдку трелёвочника. Вода поднялась, и братья Мардашовы осторожно подвели катер к телеге и закрепили за торчащие брёвна. Когда вода снова ушла, и моряки проверили постановку катера, Николай завёл трактор и стал осторожно подтягивать тяжёлое сооружение (всё-таки тридцать шесть тонн на телеге!) вверх по рельсам. Из-за опущенного и упёртого в землю щита он ничего сзади не видел и лишь смотрел на человека возле кабины, ожидая его команды. Неожиданно трактор встал на дыбы. Коля немедленно застопорил трос и слетел на землю.

Телега одним боком соскочила с рельсов и застряла, катер дёрнулся и накренился. На носу, где-то высоко в небе торчал капитан в расстёгнутом полушубке; заметив тракториста, он огласил небо над Великой салмой непереводимыми морскими выражениями, из которых самым нежным было: «Наберут на флот детей – ни нырять, ни плавать!» И ещё что-то про льяльный отстой, тухлый мазут и прочее. И поднялся-то катер уже довольно высоко, на полной воде сходить с тележки не пожелал. Срочно перегнали трактор на причал, зацепили трос через канифас-блок и, уже на уходящей воде, сдёрнули посудину обратно в воду.

Всё пришлось начинать сначала. Снова подвозили брёвна, делали из них некое подобие шпал, заменяли старое гнильё. Но в таких условиях, работая практически среди льдин, полностью исправить рельсовый путь было невозможно.

А, между тем, Николай-тракторист уже был в отпуске. Больше того, он в свои почти тридцать пять лет впервые решился съездить в Сочи, и впервые по путёвке, пусть и в декабре; так уж они с друзьями сговорились. И вот, отпуск начался, путёвка пропадает там, а он пропадает здесь. И Коля нервничал, поначалу слегка, а с каждым уходящим днём всё больше.

Дома он почти не бывал, эти несколько дней аврала его кормила Ольга. Однажды где-то под утро, когда прибывающая вода затопила литораль, и работы прекратились, Николай поднялся к Ольге в квартиру.

– Совсем готовый? Ты едва стоишь. Скорее умывайся и садись есть, – Оля оторвалась от вязания и пошла на кухню.

– Да нет, ничего вроде, – ответил Коля, скидывая промёрзшую одежду.

– Слушай, – засмеялась Оля, когда они уже сели за стол, – я сегодня, недавно вот ночью уже, пошла к тебе, узнать – что у вас там. А навстречу мне Лена Мардашова. И говорит: «Не ходи к ним, у них там дым матом висит!»

– Да уж, попали. А Ленка молодец, всегда с юмором была. Кстати, утром на отливе будем телегу снова спускать.

– Неужели всё готово?

– Нет, конечно. Но лучше мы сейчас навряд ли сделаем. Мужики вымотались совсем, еле двигаются.

На следующее утро телегу действительно спустили, катер установили на ней, и вот на малой воде Николай сел за трелёвочник и натянул трос. В этот раз он работал со всей мыслимой осторожностью. Он тянул трос едва-едва, часто останавливался и осматривал с моряками путь. Но телега всё ж-таки съехала на бок, уже почти на самом верху. Ясно было, что назад пути нет, третий раз никто эту работу не сделает. Тогда Коля подъехал трактором прямо под нос катера, приподнял лебёдкой телегу, сколько смог и потащил ходом. Телега полностью сошла с рельсов, катер, слава Богу, выровнялся и доехал просто по шпалам практически до нужного места. Да, но трактор при этом разулся: ширина гусениц у него была такая, что одной из них он обязательно цеплялся за рельсы; эта гузка и соскочила. Коля проехал вперёд насколько смог, заглушил трактор, слил воду и пошёл «умывать руки». Остальное доделают без него, завтра он поедет на Чёрное море!

По дороге он, правда, задержался: возле кормы «Ярославца» кучковался народ. Народ рассматривал изувеченный винт. Да, винт выглядел настолько искалеченным, что непонятно было, как он вообще мог куда-то толкать катер.

В тот же вечер в доме у моряков собрался народ, такая небольшая мужская кампания, чтобы отметить окончание навигации. Было много разговоров, да и просто пустой болтовни, и тут порядком выпивший (что после женитьбы с ним случалось крайне редко) старший Мардашов спросил Колю:

– Скажи честно, ты здорово струхнул тогда?

– Не успел. Задним числом скорее испугался. Хотя, нет, вру. Когда увидел – сколько там воды – сердце ёкнуло, решил, не откачаем. И вначале, когда стали отчерпывать, нервно было. А потом уже действительно некогда стало.

– А я бы ещё поборолся за катер. Я мог пожарку пустить из трюма. Пока двигатель работает, посудину можно и нужно спасать.

На этом навигация закончилась. Ругозёрская губа, укрытая толстым льдом, заснула до весны.

 Лебедев В. А.           Кулишки Декабрь 23г.

The post В.Лебедев. Последний рейс навигации 1992-го first appeared on Беломорская биологическая станция им. Н.А.Перцова МГУ.

1986

Я вышел с поезда под утро, 4 октября. Ночь, осень. Пошёл искать трассу ЛЭП. То, что можно  пройти берегом, я, конечно, забыл и прямо от железной дороги полез на сопку. Но трассу, хоть и в темноте, нашёл и потихоньку дошёл до станции. Помню по дороге уже полузабытый, очень приятный сфагновый запах. Я шёл в темноте на Беломорскую биостанцию МГУ, на которой не был 13 лет.  Приехал отчасти из-за того, что мне надоело мотаться по строительным общежитиям, а своего дома у меня не было. В общем, собрал рюкзак и отправился на Белое море.

На станции, в мутном октябрьском рассвете, я тоже слегка заблудился и спросил дорогу к директорскому дому у какого-то мужика, как потом выяснилось, у Валеры Мардашова, который  по своей манере грубовато меня послал. (Мы подружились уже гораздо позже.) Директор меня тоже, можно сказать, не встретил никак. Он одевался во всё тёплое и рабочее, сказал, что у него сегодня тяжёлый день – погрузка баржи в Пояконде, ему не до меня и т.д.  Директор изменился, когда услышал, что баржу грузить я с удовольствием. Сколько помню, мы попили чай и пошли на пирс. Перцов спрашивал меня – кого я знаю – и очень удивился, что я не знаком с Семёновой. Гораздо позже мы с Ниной Леонтьевной выяснили, что действительно, в 70-х случайно разошлись. Вечером директор, Семёнова, Гарина, Ольга (Козлова) и я пили чай (когда Перцов был на ББС, то каждый вечер с кем-нибудь пил чай). Поселили меня в четвёртом домике (вместе с Гариной?). Так я в четвёртый раз попал на биостанцию, но не знал ещё, что это – на ближайшие семь лет.

С Перцовым мы легко сошлись в эту осень. Когда он поехал в Москву  –  я провожал его в Пояконде. Даже не помню, на каком мы катере пришли, был ноябрь, тёмно-серое утро, острова в белых воротниках, мы стояли на рельсах, болтали.…

Когда что-то вспоминаешь, то бывает так, что сами события помнишь, а их последовательность, связь со временем, исчезает из памяти.  Но вроде бы Перцов приезжал в январе, когда стояли сильные морозы, и было мало снега. Помню, что подходя к директорскому дому, застал того с тазиком, собирающего снег; воды привозили по ведру на брата. Потом он был в конце февраля, после пожара в «холодной» мастерской, а затем в середине апреля. Сейчас это трудно себе представить, но зимой так много всего произошло, что в апреле это уже была другая станция.*¹

*¹ Да, произошло многое.  В апреле появилась вода и пришли новые люди. Посёлок постепенно оттаял после тяжёлой зимы.  А, кроме того,  серьёзнейшая пожарная инспекция после второго подряд пожара выявила массу проблем, копившихся годами. К ним вроде привыкли, и привычные глаза многого не замечали. Электрохозяйство вообще было в ужасном состоянии, ну и так далее. Но я здесь не хочу ничего анализировать; просто пишу о том, что ярче запомнилось.

Снова осень.  Люди

Попробую всё-таки вернуться в октябрь.

В 13 доме, в квартире, где до этого жили Лида с Наташей, обитали Торгановы, моряки, люди из тех, что всегда всем недовольны. Очень они возмущались порядками на ББС, куда-то писали письма т.д. К счастью потом исчезли. А в восьмиквартирном жила семья опоек, фамилию не могу вспомнить, помню только как хозяин кормил щенка и при этом бил его сапогом, чтобы вырос позлее. Ну, этих выгнали просто за пьянку. Щенка они бросили, он потом ко мне прибился  (это был Амур). Ещё от них остался сын, который  долго потом болтался вокруг ББС, и его младший брат – Федя – тоже известен был.

А остальные, все очень разные, все – и это было удивительное ощущение, оно появилось во мне почти сразу в ту осень (и, наверное, я так всё и помню поэтому) – так вот все остальные любили и станцию, и Директора.

Водолазы. Целая компания водолазов  со своим катером ВРБ просидела на ББС всю осень, они проложили трубы канализации от 29 корпуса в море. Про это можно бы и не вспомнить, да в том-то и дело, что никто, похоже, не помнит. Когда на юбилей в 88 году приехал (Володя?)  Левицкий, я ему сказал, что по старым документам числится канализация у ветряка. Это казалось фантастикой, но он всё подтвердил и не поленился, разыскал по памяти её начало и поставил метку. Но, в общем, и та работа, и эта, всё равно всё пропало, никому не нужно. Иногда казалось, что Директор делает какие-то дела, о которых только он единственный и знает, без него много чего потерялось и забылось. Левицкого Директор вспоминал очень тепло.

Домик на Лесной

Сейчас мне ББС кажется совсем маленькой, а тогда, когда Перцов водил меня по ней, мне всё казалось огромным и сложным: и новая мастерская, и электростанция, куча всего на БАМе и на складах и т.д. и т.д. Пришли и к недостроенному дому. Я и представить не мог, что  буду в нём жить.

Директор мечтал запустить его до зимы, но сделать это удалось лишь  через год. Сейчас хочу не о том, что было и когда, а о подходе. Крыльца ведь не было (да и там вообще была только коробка с двумя печками, без переборок), ну я и говорю, вот здорово, давайте я крыльцо построю. И тут же чуть ли не палкой по земле начинаю чертить размеры и считать материал. Н. А. всё это слушал, слушал, а потом дома выложил такое количество бумаг про эту стройку: и чертежи, и куча вариантов разных,  расчёты и ещё всякое. И сказал что-то в том духе, что хочешь строить – хорошо, но тогда давай чертить. Я — то привык делать на глазок, и был ну просто поражён тем невероятным количеством проектной, прикидочной работы, которую выполнял  Перцов, причём, похоже, незаметно для окружающих.

Я потом и в Мурманске, и в Карелии, и в Москве, везде натыкался на людей, которых он увлёк. Сначала казалось странным, приехав, скажем, в Петрозаводск, услышать: «Я знаю вашу станцию».    Доставались какие – то бумаги, проекты.… В этой советской бюрократии была масса людей, искренне ему помогавших. Его помнили. Имя Перцова открывало много дверей.

Когда дом, наконец, сдали, в нём сначала  поселились две Лены – Краснова и Субботина, — потом они поссорились, и туда въехала Нина Леонтьевна, а после рождения Лиды Семёнова уступила домик нам.

Нахалка

Каждое зимнее утро начиналось с того, что Николай Степанович Табанин, держа перед собой снеговую лопату, проходил в котельную. Часом позже можно было услышать, как выходит из дому Таурьянин, в темноте скрипит валенками. Сидишь, ждёшь, пока раздастся громкий щелчок в тишине – это он зажёг свет на центральном столбе у аквариалки. Теперь чёрное небо раздирает жёлтый полукруг. Линию лампочек к мастерским включали редко – экономили, электричества не хватало.  А поздно вечером, когда все уже сидели по домам,  Ася Виталь возвращалась из столярки и гасила свет. Но у аквариалки её ждала Нахалка. Эта молодая кобыла, настоящего имени которой никто не помнил, прекрасно знала, что Ася её не обойдёт, и каждый вечер топталась на развилке дорог под фонарём. Кажется, что ничего страшного, ну лошадь и лошадь, но Нахалка была ужасно приставучая. Даже если ты ей дашь хлеб, она быстро съест его и зайдёт сзади и взбрыкнёт, или куснёт, или ноги попробует на плечи положить. Так что опасаться её приходилось всем. Нахалка была дочерью Смелого и Майки. Смелый умер от старости в ту первую зиму, Табанин до последнего подвязывал его, не давал упасть. А Майка жила ещё долго и погибла в Чёрной речке, уже совсем дряхлая, она заехала по насту задними ногами под бревенчатую изгородь и не смогла выбраться.

Сидят, скажем, мужики на пилораме, отдыхают на брёвнах. Лошадь немедленно заходит сзади и пытается тяпнуть кого-нибудь. Раз мужики, чтобы отделаться от этой «нахалки», дали ей хлеб  с горчицей, так она и его ела, противно ей было, морщилась,  но сжевала весь и опять давай толкаться. Ещё мы с Пашей Шелковым как-то встретились у его дома, он помои выносил, так пока болтали, она всё ведро выпила.

Следующим летом Семёнова решила все помойки загородить, чтобы лошади их не растаскивали. Нахалку это не остановило, она прекрасно научилась поднимать крючок и открывать калитку. Позже повзрослевшую лошадь пытались мужики приучить к упряжи. Но никому это не удалось, она каждый раз загоняла сани в густые заросли, где или застревала, или ломала оглобли. Так она и бродила вольная, пока не пропала из-за своей  привычки есть всё подряд.

Лёша Меньших и другие

Вся осень – сплошная романтика.  Домики на скале, луна, тёмное море, мы вдвоём на берегу или на лодке, а из-под вёсел вспыхивает зеленоватый огонь, рассыпаясь огоньками. Хоть стихи пиши. Вечерний  чай у Директора. « Москва, алло. Алло, межгород. Дайте связь, наконец,… здравствуй, Беерчик!» Приехала Ася, затем Таурьянин, уехал Директор, одним из последних рейсов отправилась в Москву Семёнова. Таурьянин звонил директору из своей квартиры и перцовский дом заперли. А море становилось всё темнее. Снега не было, дрова на станции кончались. Честно сказать, стало пусто. «Но гроза не придвинулась к нам вплотную пока».

Так называемые «мужики» могли работать на пилораме, валить лес, да и делать ещё много чего, но из них никто не полез бы ни в какую технику. Моя зимовка заранее никак не предполагалась, Жданов исчез, и выходит, что водопровод, электричество, электростанция, трактора и др. были под надзором Саши Борисова и Паши Шелкова. Но Борисов был в отпуске, а Паша (он, кстати, Гнесинское  училище кончил – кто только ни работал на ББС), при всех достоинствах, был молод, ему просто опыта не хватало. В начале зимы мы с ним занимались тем, что копались в древнем трелёвочнике ТДТ-40 . (Это такое чудище с фанерной кабиной, кстати, долго ещё служил, но по мелочам. На нём таскали вагон по Пояконде, от разъезда к причалу. Это та ещё песня. Трактор ехал вдоль рельсов и затаскивал вагон на бугор. Под вагон подкладывались башмаки, трактор перецеплялся сзади вагона и спускал его к причалу.)  Он у нас иногда даже ездил, но так, в общем, несерьёзно, конечно. Потом пришёл мороз, катера встали на зимовку и последние моряки ушли пешком в Пояконду. Дорога закрылась. За продуктами пешком по льду в Пояконду. Шелковы сбежали в последний момент к родне на Украину. Тогда-то Ася и написала свои самодельные стихи. Они у меня где-то хранятся, надо найти. Тогда они показались мне глупостью, а сейчас я их просто комментировать не возьмусь.

И кстати, именно Асины стихи напомнили мне, что самое-то скверное было не в отсутствии дороги или дров. Хуже всего пришлось без воды. Воды не было в водопроводе целых четыре месяца: с декабря до апреля. Хорошо, что местные знали родник в верхней части литорали напротив Большого Еремея. Туда каждый день ходила лошадь и привозила воду для котельной, для бани и жителям – по ведру на брата. Табанин ходил гордый. Он всегда очень радовался, когда его лошади оказывались незаменимыми.     Зато какой красивый стоял лес! Замороженные сосны как в детской сказке. И небо разноцветное, прозрачное.

Итак, в один из вечеров собрались: Павлов Изосим Ульянович, Табанин Николай Степанович, Таурьянин Анатолий Фёдорович, Лёша Меньших (я ведь не помню твоего отчества!) и Сергей Михайлович Нифакин. (Были на ББС ещё три женщины: Ольга, Ася и Антонина). Вроде никого не забыл. Ну и Лебедев – девятый.  (Девять человек во всём посёлке!) Я только сейчас начинаю понимать, какими глазами они на меня смотрели. С какого переполоха я там остался? Если бы уехал с Шелковыми – они бы поняли. А так – кто такой? А я ведь был, выходит, единственным трактористом, а без трактора – никуда. И они пригласили меня прописываться.

Лёша при разговоре всегда немного кривил рот и чуть наклонял голову, и слова у него выходили слегка в нос и в бок. И вот он сипит:  «А теперь попробуй нашей закуски!»  На закуску  была солёная треска.

Отец у меня был на ББС в 1939 году, в первой группе студентов, и он рассказывал, что, когда в Чёрной речке открывали бочку с солёной треской, то сосны от запаха качались. Но мне повезло – нос у меня всегда был слабый – и я мог это есть. А так- то рыба была очень вкусная.

Пили томатовку, это такая чуть оранжевая гадость, сделанная из томатной пасты. (1986 –горбачёвская  борьба с пьянством и алкоголизмом, с водкой были проблемы.) Вообще-то жуть.  Надеюсь, что тайна изготовления этого напитка ушла в прошлое вместе с теми шальными годами.*²  Пили, пели. Особенно Анатолий Фёдорович и Изосим Ульянович. «Триста сорок песен знаю, я вам все перепою». Рассказывали – да много всего рассказывали.

*² В декабре уже ничего не пили, море замёрзло, снега не было, и в Пояконду ходили пешком по морю. Утром на планёрке Таурьянин объявляет: «Сегодня продрейс», и все бредут, кто как может. В темноте выходишь и в темноте назад, иногда вечером найдёшь свой утренний след – утром у тебя были большие шаги, а назад – маленькие, маленькие. Дураков таких – таскать на себе водку за 15 километров – не находилось. Дров совсем не было: пилили ёлки на БАМе.

Планёрка, чтобы там ни говорили, начиналась вечером, когда Таурьянин спускался к Лёше, и главным планёрщиком был, конечно, Меньших. Умён был именно крепким мужицким умом и очень много всего знал и умел.

Как-то летом, вроде 89 года, перекладывали печку в бане, нужен был камень. Я  приполз на трелёвочнике, потихоньку по летней дороге, к каменной россыпи. Лёша спрашивает: »Ну, какой камень будешь брать?»                                     

Перед выходом на пенсию он договорился с Семёновой, и она ему разрешила строить лодку на пилораме. Всю зиму он отбирал сосновые кривые ветки на шпангоуты, ещё  мы притащили две кокоры, на нос и корму. А ближе к весне, в выходной, поехали за ёлками.  «Ну, какую ёлку будешь брать?» Я ходил за ним прямо по пятам, и уже в лесе вроде разбирался, но так и не понял, как он ёлки отобрал. Подойдёт, смотрит, смотрит, потом другую. Лодку собрал без всяких чертежей. Соединил две кокоры и связал досками, отгибая доски на глаз, деревянными зажимами. Потом притесал и вставил кривые ветки, получились шпангоуты.

В лес мы ездили так. Сергей Михалыч шёл вперёд, пешком. Изосим и Лёша садились ко мне в  кабину. В лесу я разводил костёр, грел чай, а они пилили. После чая собирали хлысты и ехали домой. Поначалу я всего боялся.  Как маленький, особенно за трактор. Учили эти двое.

Изосим был родом из Нильмы, до ББС работал учителем в Керетской школе, на лесозаводе, но завод развалился, а на станции ему дали нормальное  жильё – целую половину старого сруба (дом16),  где во второй половине обитали братья Мардашовы. Позже случился инсульт, Изосима сестра забрала, я потом приезжал, уж не помню в какой посёлок. Вроде  в Полярный круг. Все эти полуброшенные посёлки такую тоску навевают. Нищета везде – страшная. Изосим узнал меня.  Обрадовался.  Но говорить практически не мог.

В январе приезжал и Саша Жданов. Сдавал казённое, собирал своё, гулял. Увольняться он не хотел, но отношения с Перцовым у него уже были прескверные, и пришлось уходить. Он когда-то учился на биофаке вместе с моей сестрой, и я его немного знал. Я ему обрадовался. На меня уже тогда навалилась гора всякого, и никто не мог помочь. Я его таскал везде и расспрашивал. Но он как-то так – легко, уже ему всё до лампочки было.

Пожар в холодной мастерской    

Ладно. Подряд, похоже, всё равно не получится. Спиридоновы приехали, по-моему, после Нового года. Варвара Васильевна сразу взялась за баню. Вот активный человек! Были бы дрова, она её хоть каждый день топила бы. А так она вечно что-то убирала, мыла, и туда и сюда…. Из-за этого мастерская и сгорела. Мастерская называлась холодной, так как в ней было холодно, но летом печку отремонтировали, побелили, а разделку проверить забыли. Дед (Сергей Сергеевич) замерзал, хоть и ходил в огромных валенках, она и натопила печь посильнее.  Про пожар – чуть ниже.       Спиридоновы жили в 14 доме, в бывшей Борисовской квартире, рядом с Шелковыми. Высокий, сутулый, костлявый старик, с огромными лохматыми бровями. Он первым делом отправился в 16-ю мастерскую (на третьем этаже аквариалки), (мастерскую потом разорили, но С.С. уже тогда не было), и стал приводить в порядок инструмент. Вырезал брусок, насверлил дырочек и вставил туда свёрлышки по металлу, от 0,1 до 0,9 мм (!). Ну и так всё остальное. Механик был потрясающий. Я такого себе не представлял, и поэтому глядел на него, как сказать, снизу вверх, наверное. Токарный станок у него и дома был, в Москве. Незадолго до его смерти Варвара Васильевна зазвала меня попрощаться с дедом, и удалось приехать. Серг. Серг.  был совсем костлявый и уже только лежал. Но бабке велел, чтобы мне налила, и я выпил за здоровье. Ну, накатило, тяжело вспоминать.… Поболтали, тут он станком и похвалился. И ведь мысли были у меня про станок. До сих пор стыдно.

Баня была по субботам. Сначала шли женщины, потом мужчины. Но когда приезжал Перцов, то сперва мылся он с кем-нибудь. Раз попал я так. Перцов, Серг.Серг., Таурьянин и я. После бани Таурьянин сразу домой, а мы к директору. С.С. сел на табуретку, согнулся весь, схмурился, сидит, еле дышит. Но тут ему директор разбавил стопку, и тот прямо на глазах ожил, распрямился, бровями зашевелил, забурчал чего-то.

Из 16-й мастерской, сверху, хорошо Салму видно. Как морозы стали за 30, каждый день всё меньше и меньше чистой воды, только за Малым Еремеем чуть осталось, и парит. А мы стоим, в окно смотрим. Хорошо нам.  Но как отпустило где-то до25, тут же лёд стало размывать.

В левом крыле 8-ми квартирного дома, в правой половине, наверху жили Таурьянины. А внизу, под ними —  Лёша Меньших и Сергей Михайлович Нифакин. Ссорились. Такие как Сергей Михалыч встречаются в тайге. Летом они бродят по лесам или ловят рыбу на море, а зимой хуже. Я, кстати, наткнулся раз на избушку Нифакина. Она совсем крохотная, примерно два на два, прямо перед входом печка и столик, слева топчан. Над землёй едва торчит – не заметишь, но очень уютная. Сергей Михайлович кончил автомобильный то ли дорожный, то ли строительный техникум. Что — что, а в технике он разбирался. Это было понятно из того, что он вдруг советы давал при какой-нибудь поломке. Вроде Таурьянин как-то осенью вытащил его из леса, а Перцов взял на работу. Он колол дрова, и, в общем, всё делал. Из его рассказа: «А чего ты хочешь? У нас мужики в мировую погибли, потом раскулачили, потом опять мировая. А чему меня мать могла научить? У нас же вся работа мужская, это от отца к сыну так и шло, а мы ничего не умеем, мы не знаем,  как тут жить». Он очень редко откровенничал, но иногда загибал такое, что сразу было понятно: обижен он на всех и навсегда, особенно на любую власть. Они с Табаниным дружили, так, по-своему. На катере, в продрейсе, всегда сидели на палубе рядом; сидят, смотрят вдаль, а глаза о чём-то думают.

Ночью он часто бродил по комнате, ходит и ходит, и увидел в окно огонь. Дальше Меньших, Таурьянин. Таурьянин ко мне. Я жил в Семёновской квартире и он, мне казалось, так долго топал через веранду, потом через кухню, что я уже всё понял и начал вставать. Я мимо, мимо мастерской, в щитовую, быстрее  свет отключать, потом вернулся к пожару,  там уже был народ, но сделать ничего было невозможно, тушить было совершенно нечем, и, будь хоть малейший ветер, 29 корпус бы сгорел. С Пашей Шелковым пытались вытащить сварочный генератор, с крюками подобрались ко входу, но было уже слишком горячо.

Как раз уже всё догорало, когда пора было на планёрку. Тут Саша  Борисов подходит: »Ого, — говорит, — ничего себе!» Он, однако, всё проспал.

\12 янв. 14 г. Уже шесть утра.  Глаза устали.\

Техника всякая

Паша Шелков, будучи ответственным и за электростанцию, ранним утром в день своего внезапного отъезда разбудил меня и повёл показывать, как с этой штукой обращаться. В общем, он помахал руками над дизелем и исчез. Любому дураку понятно, что я ничегошеньки не запомнил (дизельную электростанцию я вообще встретил впервые в жизни). Мне, как впрочем и остальному населению биостанции, оставалось только молиться, чтобы свет из Пояконды не отключали. С молитвой у нас не очень получилось, как-то раз свет пропал. Далеко не с первой попытки, но дизель мне удалось завести, но генератор отказывался давать энергию, хотя внешне всё было в полном порядке. К счастью, в библиотеке было достаточно всякой технической литературы, Ольга разыскала нужные книги, я выяснил, в чём дело. Оказывается, генератор был устроен так, что его требовалось заводить чуть ли не каждый месяц для сохранения остаточной ЭДС (кто бы это знал). Разобравшись, я перепаял всю схему на запуск от аккумулятора.

Трелёвочник. Всю зиму, декабрь, январь и февраль, замёрзшая земля лежала лишь чуть-чуть прикрытая снегом. Вездеход, с его более мягкой подвеской, ещё как-то прыгал по камням, а тяжёлому трактору приходилось туго. В конце концов что-то в ходовой части рассыпалось. Это случилось в январе и очень удачно, в том смысле, что на станцию приехал Перцов. Ещё раз поразил он меня своей дотошностью. Заставил все сломанные детали тщательно отмыть и принести к нему домой. Разобравшись в чём дело, командировал меня к Гавруку. Николай Васильевич Гаврук, представлявший в Кандалакше биостанцию, распоряжался «козликом» ГАЗ-69 и прекрасным гаражом с подземным жильём. Два дня мы с ним мотались по всему району, пока в Полярных Зорях не нашли брошенный ТТ-4, с которого и сняли всё, что сумели. Гаврук отличался прямо бешеной энергичностью. Раз мы, замотанные, пришли в столовую, так он успел съесть первое прямо на раздаче за то время, пока ему давали второе.

«Наблюдатель»

В конце февраля директор приехал разбираться с пожаром и другими делами и с собой привёз двух интересных людей, кинорежиссёра Арво Ихо и  директора будущего фильма. Колоритная парочка. Арво худенький, подвижный, а его директор – полная противоположность. По поводу прибытия таких гостей была истоплена потрясающая баня, но в парилке очень скоро остались лишь мы вдвоём с этим полным человеком, и, как я ни любил париться, он меня пересидел. Сам фильм снимался летом в Кандалакшском заповеднике, в Лобанихе и на Семи островах. Биостанция служила лишь базой. Ребятам нужен был шторм, а погода в июне стояла тихая. Перцов раз вечером говорит: «Они спрашивают, когда будет ветер? Я им ответил, ждите, задует так, что сбежите». И дунуло. Правда, уже после смерти Перцова. Тормахова, исполнявшая главную роль, игравшая невозмутимую поморку, раз впала в такую панику, что от страха рванула из катера в волны; её еле успели ухватить. Ну и так далее, вплоть до того, что пришлось из залитой волной лодки спасать коробки с плёнкой. Следующей зимой Арво привёз фильм на премьеру в Кандалакшу. Чтобы его посмотреть, мы поехали в город всем составом, единственный раз бросив пустой посёлок почти на весь день.

1987

Мы с Семёновой сидим у постели Директора. Николай Андреевич вроде забылся.  Ему что-то вкололи. И, ещё казалось, – всё обойдётся. Мы почти шёпотом обсуждаем какие-то дела. Гриша Лангуев запил, на «Адмирале» нет капитана… «Может, Гриша вернётся – его поставить на «Адмирал»? – говорит Н.Л.  И вдруг Перцов:  «Пока я жив, не смейте!  Вот умру, делайте, что хотите!» Больше я его не слышал.

Конец июня, Пояконда. Страшно уставший, изнервничавшийся человек. Июньский стройотряд грузит баржу. Я бегу мимо в магазин – продрейс –  это единственная возможность купить продукты на неделю. Перед этим мы поссорились, я просился в рейс на сейнере, но Директор не пустил ни под каким видом.

- Вот видишь,-  грустно как-то так сказал, показывая на ребят.

- Вижу…
- Лебедев! Ты почему сгущёнку не ешь? Стесняешься что ли?
- Понемногу  невкусно, а много – действительно стесняюсь.
Достал с полки целую банку, дал мне: «Ешь!»

Приехал Вехов. Включили пластинку. Слушали Шопена.

Деревянный памятник сделала Ася (с Толей Титовым?), а камень нашла Ксанка. Камень я довольно удачно привёз к могиле на щите, но тут выяснилось, что ранее, размечая ограду и оставляя в ней проход для трактора, я плохо рассчитал и теперь никак не мог трелёвочником поставить камень на место. Потом удалось как-то довернуть трактор, и всё попало.

Пока были похороны, местные все ходили хмурые, но трезвые. А недели через две дружно напились так, как никогда ни до, ни после. В частности «Адмирал» грохнули о камни возле Пояконды, там вырвало и погнуло вал и винт, и с ремонтом потом были проблемы. (А на «Адмирале» в том рейсе были Н. М. Перцова, Н. А. Заренков, комиссар практики и ещё кто-то из начальства. Оба моряка дружно захрапели в кубрике, а нас тихо несло куда-то вдаль сквозь белую ночь.)

Перцовский Понтик постепенно перебрался ко мне. До чего хитрый был. Если хотел с кем-нибудь подраться, но сам не мог, то собирал команду, а сам хромал сзади, хрипел, лаял, смотрел, всё ли так делают. Он сильно болел, и комнату мне пришлось перегородить наискосок: половину ему, половину мне. Он утверждал своё право так, что даже Амур с ним примирился, хотя Амур не мог ужиться ни с кем: ни с собаками, ни с людьми.

Письма (Лебедеву)          

На ББС 

С ББС во Владивосток (Меня В. В. Малахов отправил изучать тамошнюю аквариалку)

С ББС в Москву

На ББС из Москвы

Дополнение. Люди на ББС 1986-1992

Кулишки, январь 2014

Состав людей, трудившихся на ББС менялся постоянно, что (выражусь помягче) мешало работе.  Меня и Ольгу директор оформил одновременно, 8 октября. Незадолго до нас приехали Паша Шелков и Люда Шайтар. Получилось четверо молодых новых сотрудников. Но гораздо больше народу в ту осень уволилось.

Почти сразу уехал Саша Выблов, перед этим передал мне всё аккумуляторное хозяйство. Я Сашу плохо помню, но впечатление осталось очень хорошее. К этому времени, по-моему, уже был решён вопрос с увольнением Торгановых, отца и сына, моряков. Они пытались воевать с Перцовым, на мой взгляд, бессмысленно – не нравится работа, ищи другую. В ту же осень был какой-то конфликт в команде сейнера, вследствие чего там сменился капитан, вместо Квасова стал Касатонов, Женя Демченко перешёл на маломерный флот, а Саша Малышев, оставаясь по штату моряком, стал работать на берегу. Столь же стремительно исчезли Удалкины по причине беспробудного пьянства. Жена топила баню, а муж  вроде как на тракторе, не помню. Старший сын, Вовка тоже что-то делал, а младший, Федька, ещё несколько лет временами возникал на станции, крутясь всё время возле столовой. От этих Удалкиных остался пёс, Амур, который прилип ко мне, хотя кормила его Ольга. Зимой, когда уже выпал снег и открылась дорога, приехал прощаться со станцией Саша Жданов. Пожил с неделю, не спеша всё сдал на склад и уехал навсегда. Единственная молодая пара –  Шелковы –  тоже уехала в суровую зиму без воды и т. п. (ребята не собирались совершать подвиги во имя чего-то несбыточного), правда, в конце зимы они приехали ненадолго, но уже явно искали себе другое место и вскоре перебрались в Чёрную Речку.

Одновременно постоянно появлялись новые люди. Ещё зимой приехала семья с двумя маленькими детьми, Легостаевы, Саша и Ира. Саша родом из Чёрной Речки и, похоже, из породы лихих ямщиков. Что на вездеходе, что на  тракторе ездил он только, втапливая педаль газа до упора. Почти одновременно с ними из Кандалакши, через Гаврука, возник ещё один тракторист Сергей Телепнёв.  Телепнёв отличался разносторонними талантами: играл на пианино в замёрзшей столовой, рисовал; в частности у себя в Кандалакше расписал всю стену в кухне. А после развода ухитрился отбить у жены не только свою дочь, но и её сестру, к которой не имел никакого отношения. Легостаев и Телепнёв постоянно торчали возле гаражей, в основном верхом на каком-нибудь дизеле. Поразительно, но к весне им удалось из всякого хлама собрать вполне работоспособный трактор. Телепнёва возненавидел Таурьянин, и в конце концов Сергей уволился.

После смерти Перцова дотошная Нина Леонтьевна сумела так перекроить штатное расписание, что на станции постепенно собралось очень много людей (весьма разношёрстная компания), и вечная нехватка рабочих рук исчезла.

Первыми стали Валентин Корнилов и его жена Тамара Чижова. Затем (зимой?) Семёнова из Москвы привезла двух Лен: Краснову и Субботину. Девушки обставили недавно законченный домик на Лесной и поселились там; но не ужились вместе. Домик перешёл к Семёновой, а потом к нам с Аней.

Краснова привела капитана Андрея Глебовича Миронова, после ухода Торгановых и Лангуева моряков не хватало. Я, уже из Кулишек, приезжал раз к ним в Москву: уже совсем старенький Андрей Глебыч, старушка жена и куча кошек.

А потом повалил народ. Из Ковды несчастный Саша Кундозёров, страдавший любимой местной болезнью и кончивший плохо. Из московских строителей  Петя Иванов с абсолютно аналогичной судьбой. Из Кандалакши буйный во хмелю, но чудесный мастер Дима Михайлов, по понятной причине не задерживавшийся ни на одной работе, и Толя Беликов. Из Москвы прибыл целый десант: Наташа Васильева, Ольга Гришина, какой-то инженер по фамилии Родионов и с ним ещё двое, Чебулаев и Кузнецов. Да, и ещё в бывшей Лиды — Наташиной квартире обитала сметчица, странноватая женщина, привлечённая ещё Директором. Лена Краснова и Валера Мардашов поженились. Если добавить, что со мной осталась Аня, и с сентября 90-го года, когда родилась Лида, нас  в семье стало четверо; а ещё почти круглый год жил Дима Павлов с женой и ребёнком; а ещё: Чебулаев женился на Васильевой, а Ольга Гришина, после недолгого союза с Михайловым, вышла замуж за Толю Беликова, то можно примерно представить себе бурную станционную жизнь конца 80-х.

Кого-то я, несомненно, упустил. Мало знаком был со стариком Шумовым(?), капитаном из Кандалакши, которого очень уважали братья Мардашовы.  Тяжело пережил я расставание со Спиридоновыми: Сергеем Сергеевичем, механиком по точным приборам и Варварой Васильевной, никогда не унывающей истопницей и уборщицей (тоже, ездил я к ним в Тушино. Пообщались.) Был ещё и какой-то безвестный тракторист, проработавший два дня. Он сел на «мой» трелёвочник и благополучно въехал в стену строящейся пристройки к аквариалке. (Я говорю «мой» потому что сжился с трактором так, что наши души слились.)

Ну, конечно! Как я мог забыть собственного племянника. Да ещё с лошадью! Максим и его Пава оставили неизгладимый след в истории биостанции тех лет.

1990-й, 91 и 92 годы мы изворачивались, но продержались, несмотря на развал в стране.  Эту жуткую обстановку в государстве мы остро почувствовали ещё в сентябре 90-го, когда с Мардашовым и Демченко перегоняли новый «Научный» через полстраны. Есть было решительно нечего. Топлива не хватало. (Это отдельная история, может, сумею и её вспомнить.) А в 1993-м всё рухнуло. Я увольнялся осенью, вроде 22-м по счёту. И, конечно, ни за что бы не ушёл, кабы на мою инженерскую зарплату мог кормить детей.

Примечание автора

Большая часть этого текста была написана на одном дыхании, буквально за одну ночь.  На следующий день было добавлено «— 1987». Но мне тогда уж очень не понравился стиль, и я оставил работу отлёживаться.  Сейчас, спустя пять с лишним лет, внёс лишь несущественные исправления и добавил главки: «техника всякая», «наблюдатель» и «люди на ББС».  Снимок на могиле сделан в августе 2008 года.

В. А. Лебедев, Июль 2019, Кулишки

The post В.Лебедев. ББС 1986-1987 first appeared on Беломорская биологическая станция им. Н.А.Перцова МГУ.

«Несколько лет назад в мою библиотеку попала небольшая, но чрезвычайно насыщенная материалами книга С.И.Фокина с соавторами «Морские биологические станции на Русском Севере (1881–1938)» — пишет Павел Валерьевич. — Она основана не только на старых публикациях, но и на архивных данных, проиллюстрирована уникальными фотографиями и дает описание шести биостанций.

…

С организацией науки на Севере я познакомился в 1997 г. на Беломорской биологической станции имени Н.А.Перцова биологического факультета Московского государственного университета имени М.В.Ломоносова (ББС МГУ), куда последние годы езжу каждое лето, организуя зоологические экскурсии для студентов. История научных поселений на берегах северных морей меня близко интересовала, и книгу Александры Горяшко я ждал с нетерпением со времени, когда узнал о ее подготовке.

…

В «Островах блаженных» описано 14 научных и учебных центров… Обе книги удачно дополняют одна другую, порою давая возможность посмотреть под разным углом на одни и те же события».

Как раз такой анализ и проводит Павел Квартальнов в своей рецензии, поверяя достоверность собственными впечатлениями.

Скачать эту статью можно здесь:

The post «Архипелаг свободных людей» — рецензия П.В. Квартальнова на книгу Александры Горяшко «Острова блаженных» first appeared on Беломорская биологическая станция им. Н.А.Перцова МГУ.

Страна ББС

Издание основано на подлинных документах из архива ББС, газетных и журнальных  публикациях того времени, личных воспоминаниях научных сотрудников МГУ, приезжавших на практику студентов, членов стройотрядов. Шаг за шагом выстаивается целостная, многогранная, живая картина того, что происходило на станции в разные годы ее развития. В книге отражены не только этапы строительства, научная работа, появление на станции тех или иных ярких личностей, но и сама атмосфера ББС. Автор книги считает, что именно это и было целью издания:

«… хотелось бы думать, что  из этих компонентов возникло нечто, позволяющее почувствовать неповторимое, многогранное, необычайное явление, которое называют «духом ББС». В его формировании, безусловно, уникальную роль сыграла личность Николая Андреевича Перцова. В годы его директорства возникло определение: «граница между ББС и СССР проходит по пятидесятому столбу трассы». Так обозначились контуры страны ББС, имеющей свои особенные законы. Ее влияние на свою жизнь многие ощущают и поныне».
Издание иллюстрировано большим количеством старинных и современных фотографий из архивов сотрудников биостанции, которые позволяют «заглянуть» на биостанцию в разные годы ее существования, начиная с 1938 года, когда на месте будущей ББС был установлен Л.А. Зенкевичем и Л.Л. Россолимо заявочный столб. В книге даны различные точки зрения на некоторые аспекты развития биостанции, вехи ее истории. Отдельная глава посвящена личным воспоминаниям сотрудников МГУ об ученых, посвятивших значительную часть своей деятельности ББС: Л.А. Зенкевиче, К.В. Беклемишеве, В.Н. Вехове и других. Писатель Марк Шварц назвал книгу «энциклопедией личностей».

В качестве приложений даны стихи различных авторов о ББС, написанные начиная с 1955 года, списки стройотрядов за 30 лет. В книге также приведены серьезные и шутливые объяснения, как появились те или иные специфические названия разных мест биостанции, ее обычаи и традиции. Вы узнаете, кем и когда был построен ветряк, почему так названы Биофильтры, как раньше праздновался Нептунник, когда появилась традиция гудеть с пирса и многое другое.

Автор – выпускница биологического факультета МГУ, член Союза журналистов России, член беломорских стройотрядов 80-х годов.
Книга продается в киоске биологического факультета МГУ и будет продаваться на юбилейном вечере по издательской цене.
Не вошедшие в книгу фотографии и истории будут выкладываться vkontakte.ru, в группе СТРАНА ББС.

ЕКАТЕРИНА КАЛИКИНСКАЯ. «СТРАНА ББС». Москва: Авторская академия, Товарищество научных изданий КМК. 2008. 534 с.

Было трудно время наше первое…

Белое море, его берега и воды издавна привлекали исследователей и естествоиспытателей.
Первая экспедиция на Белое море с естественнонаучными целями была осуществлена еще в 1762-1767 г. под руководством младшего современника М.В. Ломоносова, академика Императорской академии наук И.И. Лепехина.
Систематические же  исследования начались век спустя, когда в 1868 г. в Санкт-Петербурге было организовано Общество естествоиспытателей. Под его эгидой в 1869 году состоялась первая научная экспедиция на берега Белого моря, в состав которой входили зоолог Яржинский, орнитолог Иверсен, ботаник Соколов и геолог Иноземцев.

Поездки на Белое море студентов, занимающихся естественными науками, были организованы значительно позже. Нам известно о двух поездках студентов Физико-математического факультета Санкт-Петербургского университета в 1907-1908 г. На две такие экспедиции была ассигнована сумма 600 рублей. Каждая группа состояла из 10 человек студентов, которые путешествовали и изучали морскую фауну  под руководством профессора К.К. Сент-Илера. Он первый указал на возможность создания в этом районе зоологической станции и выбрал Ковду, обосновав выбор места разнообразием найденных там морских видов и удобством организации экскурсий в Кандалакшу, Княжую губу, Черную губу, Умбу, на остров Шишигин.

Идею организации биостанции Московского университета на Белом море выдвинуло научное студенческое общество биологического факультета МГУ – Бюро научных исследований студенческих кружков Биофака МГУ.
Инициатива была поддержана ректоратом, и летом 1938 года кафедра зоологии беспозвоночных биологического факультета МГУ организовала экспедицию с целью подобрать место для биостанции. Как писал академик Л.А. Зенкевич в  первом томе  «Трудов Беломорской биологической станции МГУ», с давних пор одной из основных научных задач кафедры было изучение фауны северных морей. Еще в 1914 году профессор Г.А. Кожевников и И.И. Месяцев организовали поездку студентов на практику на Мурманскую биологическую станцию. В 1920 году силами кафедры началась организация Плавучего морского научного института. В 1921 году состоялась его первая экспедиция в Баренцево и Карское моря на ледокольном пароходе «Малыгин», а затем было построено экспедиционное судно «Персей», работавшее в северных морях до начала Великой Отечественной войны.

Однако без стационарной биологической базы работа не могла развернуться по-настоящему. В июне 1938 года Лев Александрович Зенкевич, заведующий кафедрой зоологии беспозвоночных, отправил группу своих студентов на Белое море. Это были 4 студентки и 4 студента второго и третьего курса – зоологи и двое студентов-физиологов четвертого курса. Ребята должны были пройти практику в Ковда-губе под руководством профессора К.К. Сент-Илера, привезти материал для студенческого практикума на кафедре зоологии беспозвоночных, посетить научные и промысловые морские учреждения в Мурманске, Кандалакше, Ленинграде, а также попытаться найти место для стационарной биологической  станции МГУ на Белом море. Руководил этой практикой аспирант кафедры Кирилл Александрович Воскресенский.

Группа сначала прибыла в Ленинград, посетила Зоологический музей, пополнила свое оснащение. В Петергофском отделении Ленинградского университета ребята встретились с известным исследователем Белого моря, сотрудником кафедры зоологии и сравнительной анатомии К.М. Дерюгиным. Он рассказал, как организовать маршрут, какие места стоит посмотреть на Белом море, а заодно и посоветовал, в каком направлении следует искать место для будущей биостанции.

По замыслу Л.А. Зенкевича, место для биостанции должно было отвечать нескольким существенным условиям: расположение в относительной близости от железной дороги, наличие источника пресной воды, и, конечно, — как можно более разнообразный состав фауны.
К.М. Дерюгин снабдил путешественников своими книгами, картами той части Белого моря, куда направлялся отряд, рассказал все, что знал об этих местах, дал массу полезных советов. (В том же 1938 году он скоропостижно скончался, и помощь экспедиции по поиску места для ББС была, вероятно, его последним крупным вкладом в отечественную науку).

Ребята отправились проходить практику – это было их главной задачей в тот момент. Сначала они побывали на Мурманской биостанции, потом двинулись на юг —  в Ковду,  посетили существовавшую там биостанцию, называемую по имени основавшего ее профессора Константина Карловича Сент-Илера, зоолога широчайшей эрудиции, бывшего редактором всех выходивших на русском языке изданий «Жизни животных» Брэма.

Участник этих событий Е.М. Лебедев вспоминает, как группа студентов прибыла на станцию Ковда, расположенную в 11 км от моря, где на острове Березовый располагалась биостанция Сент-Илера. Большую часть имущества сложили на конную волокушу, единственное средство перемещения в тех краях, а все самое ценное – микроскопы, термометры, батометр – взяли в руки. Затем группа во главе с К.А. Воскресенским двинулась по болотам с кое-где проложенными жердями, по каменным «бараньим лбам» в деревню Запань, откуда по морю можно было добраться до биостанции на острове Березовый. Славуцкий, Дамрин и Лебедев остались с грузом, который из-за поломки волокуши пришлось отправить в Кандалакшу, и потом морем доставлять в Ковду.

Студенты повстречались с К.К. Сент-Илером, изучали работу станции, исследовали часть побережья Ковдинской губы за мысом Поповка в сторону Кандалакши. Жизнь была простая и суровая – жили в палатках, готовили на костре, каждый день выходили в море на карбасе, если позволяла погода, собирали материал, проводили наблюдения. Е.М. Лебедев вспоминает, что однажды у острова Кивреиха их карбас сел на мель, начался штормовой ветер, и их отнесло в открытое море. Только укрывшись в «ветровой тени» острова Микков, ребята смогли высадиться на берег и несколько дней пережидали непогоду, а потом на канате обвели карбас вокруг скал и вернулись на биостанцию. Были и другие трудности, например, пожар на причале. Но все это только еще больше сплотило участников экспедиции.

Закончив практику, большинство студентов отправилось попутным мотоботом в Кандалакшу, а три человека двинулись в Пояконду: К.А. Воскресенский, Я.Л. Словуцкий, Е.М.Лебедев.
В Пояконде они арендовали лодку и прошли вдоль всей Ругозерской губы, вышли в залив Великая Салма, прошли его почти до конца, вернулись назад и еще раз двинулись вдоль берега, присматривая подходящее место. Наконец остановились на берегу залива там, где потом начала строиться ББС.
10 августа они установили на этом месте заявочный столб, и дата официально стала считаться днем рождения биостанции.
Место удовлетворяло намеченным условиям. Ребята, вернувшись, доложили об этом Льву Александровичу.

В том же году состоялось символическое основание станции: 5 октября, с целью уточнения выбора места и выяснения возможности организации базы для летней практики студентов МГУ, в Пояконду выехали Л.А.Зенкевич, Л.Л.Россолимо и К.А.Воскресенский. К месту предполагаемой постройки станции, находящемуся в 15 км  от станции Пояконда, они добрались на весельной лодке и провели там два дня.

На фотографии, сохранившейся у Н.М.Перцовой и датированной 9 октября 1938 г., Зенкевич и Россолимо стоят у заявочного столба. Затем они, видимо, отправились на станцию Чупа для переговоров с дирекцией Леспромхоза об отводе участка для строительства и предоставления станции лесоматериалов. В отчете о командировке, который цитирует Н.М. Перцова в «Докладной записке» 2006 г., были перечислены все преимущества места, выбранного для строительства: удаленность от мест впадения рек, так что соленость в этом районе близка к открытым частям Белого моря, редкая чистота воды, сильная изрезанность береговой линии и обилие заливов, островов, проливов и приливо-отливных зон, богатых морскими организмами.  Привлекало также  разнообразие грунтов и глубин, малая населенность прилежащей к берегам тайги, существование рыбного промысла в этом районе. Биологов в первую очередь интересовали разнообразные заросли водяных растений (зостеры, ламинарии, багрянки), богатая беломорская литоральная и сублиторальная фауна. В лесах здесь водились лось, олень, медведь, заяц, лисица, белка, глухарь, куропатка, тетерев, рябчик, в заливе – большое число видов водоплавающей птицы, тюлень, нерпа, белуха.

Послевоенная пора

Какой предстала биостанция глазам тех, кто появился там в первые годы после войны, рассказывает в своих воспоминаниях П.В. Матекин, ставший директором биостанции в 1946 году.
( По любезному разрешению Петра Владимировича далее цитируются отрывки из его рукописи «Воспоминания седьмого директора»).

«К последнему предвоенному лету на молодой Беломорской биостанции удалось построить бревенчатый дом – лабораторию (на месте, где теперь волейбольная площадка) и два сарая из горбыля. За одним из этих сараев, с покатой крышей и, первоначально, без одной стены – так, что он представлял собой широко открытый в сторону моря павильон – утвердилось название «ресторан». Другой выглядел более благопристойно: он был о четырех стенах, но такого же, как бы устремленного вдаль, облика. Вскоре кличка «ресторан» перешла и на второй сарай. Кроме этих двух «ресторанов» и дома-лаборатории у самого берега стояла избушка, которая принадлежала местному жителю из деревни Черная Река – Андрею Павловичу Никифорову. В этих краях часто можно встретить у берега одинокие избы близ мест, где хорошо ловится рыба, поставленные местными рыбаками. Одни из них вполне обжиты и служат жильем даже в суровые зимы, другие – просто место хранения сетей, мереж и прочего рыболовецкого скарба. Обжитая изба Андрея Павловича, стоявшая у места, облюбованного для биостанции, решила судьбу ее владельца: он стал сторожем биостанции предвоенного времени. Дом был построен добротно, с русской печью, хорошо обогревавшей разгороженное на две тесноватые «комнаты» нутро избы. Упомянутые «рестораны» из горбыля тоже были приспособлены под жилье. В обоих сделали утепленные кубрики с печками-времянками и койками в два яруса. Спальные места были и в лабораторной избе, даже на лежанке печки. Особенно хорош был широкий лабораторный стол с очень гладкими и плотно пригнанными досками. В общем, на биостанции можно было разместить 8-10 человек, желавших поработать по своим научным темам или просто помочь биостанции.»

Биостанция того времени представляла собой что-то вроде небольшого хутора, без особых удобств, где тем не менее можно было найти все самое необходимое для жизни и научной работы в почти полевых условиях. Так же были организованы  большинство биостанций того времени, так складывались традиции университетов: не обрастать скарбом, для приехавших студентов ставить только палатки, да еще иметь пару изб. На станцию было завезено некоторое количество оборудования и научной литературы — большего и не требовалось. К тому же и люди, приезжавшие сюда, были не слишком избалованы, привыкли переносить бытовые и походные трудности.

В годы войны станции пришлось нелегко: ее удачное расположение на берегу моря и наличие укрытых лесом построек привлекли внимание военных, основавших здесь наземный пост морской военной авиации для слежения за воздушным пространством, в котором появлялись самолеты противника.
Смены составов поста жили в лаборатории, в кубриках и в доме сторожа. Для растопки печей, да и для махорочных самокруток солдаты использовали не только газеты, но и попавшиеся под руку научные книги, порой неаккуратно обращались с печами, так что только присутствие сторожа сохранило станцию от разорения. Тем более, что в голодные годы забредали сюда и самые разные люди – укрыться от посторонних глаз, порыбачить, погреться, собрать водоросли или ягоды. Только благодаря А.П. Никифорову, остававшемуся в годы войны бессменным сторожем ББС, имущество станции перешло в руки следующего директора с минимальными потерями.

АНДРЕЙ ПАВЛОВИЧ НИКОФОРОВ – фигура в истории биостанции примечательная. Инвалид Первой Мировой Войны, потерявший ногу ниже колена, кавалер Георгиевского креста третьей степени – такие награды давались только за личную храбрость, за выдающийся мужественный поступок.

После войны первыми приехали на станцию К.А. Воскресенский, ставший уже преподавателем кафедры, и его друг аспирант А.И. Савилов.
Еще до войны А.И. Савилов пометил красной краской раковины двустворчатых моллюсков у Черных щелей, чтобы изучить темпы их роста, и теперь мечтал продолжить свою работу. На рост моллюсков ни война, ни разруха нисколько не повлияли: говорят, помеченные красной краской раковины еще долго встречались в этих местах на литорали.

Кирилл Александрович Воскресенский занимался изучением сообществ животных, живущих на отвесных скалах и служащих природными фильтраторами. Именно он дал название самой красивой бухте в районе биостанции – Биофильтры. И видимо, в то же самое время нарисовал на ее круто уходящих под воду скалах знаменитого мамонта, чей силуэт можно рассмотреть и поныне.

Осенью  1946 года был назначен и приехал на биостанцию ее четвертый директор –  старший лаборант кафедры зоологии беспозвоночных П.В. Матекин, ставший четвертым директором станции.

Начало новой истории

Наталья Михайловна и Николай Андреевич познакомились в 1949 году на Белом море, на островах Ряжском и Лодейном. Наташа, дочь редактора журнала «Пчеловодство» и известного специалиста по медоносным растениям М.М. Глухова, училась в городском педагогическом институте – был тогда такой, он готовил кадры только для московских школ. Поступала в университет, но не добрала одного балла. После третьего курса Наташа, высокая худенькая девушка, очень миловидная, но строгая и сдержанная, отправилась с подругами на Белое Море – делать курсовую работу по морским видам. Николай Перцов, который тоже проводил лето на Белом море, занимаясь своей дипломной работой по питанию гаги, встречал студентов на станции.

Ему сообщили, что должны приехать ребята и девушки из Москвы, совсем молоденькие, и он сам отправился на железнодорожную станцию, потому что волновался за незнакомых студентов. Вспоминая эту встречу, определившую всю ее дальнейшую жизнь, Наталья Михайловна заметила: «Уже в том, что встречал нас именно он, проявились типичные черты его характера: ему всегда до всего было дело, он чувствовал себя за все ответственным. Бывало, на биостанции встретит первокурсниц – он их расспрашивает, как устроились, где стирают, правильно ли повесили белье? Я его всегда за это ругала: разве можно про такое у девчонок спрашивать?»

Тогда, в 1949 году, Николай Андреевич, хотя и был очень молод, показался своей будущей жене очень взрослым и самостоятельным – ведь он прошел войну.

Люди, побывавшие на фронте, казались старше своих сверстников на целую жизнь, отвоеванную у смерти. Наталья Михайловна вспоминает: «Война отделила  его огромной стеной от всех остальных, от нас: какой у нас был жизненный опыт по сравнению с ним? Такими же были и мои старшие братья, и все фронтовики, которых я знала.»

Николай многое знал и умел по сравнению с обычными городскими ребятами. Например, он обучил студентов биофака передаче сигналов азбуки Морзе с помощью флажков. Группа Наташи жила на одном острове, Перцов – на другом, и переговоры между островами шли при помощи флажков. В то лето молодые люди поняли, что хотят быть всегда вместе, однако о том, чтобы сразу пожениться, не было и речи: сначала нужно закончить университет. Тогда мыслили только так: женившись, нужно содержать семью, а откуда на это средства у студента?
Отношения продолжали оставаться достаточно  строгими: когда в 1950 году  Перцов снова поехал на Белое море, Наташа отказалась ехать вместе в с ним. Он очень звал ее с собой, но девушка колебалась: в каком качестве она приедет на практику – невесты, подруги, будущей жены? «Мне было как-то неловко, там ведь преподаватели и студенты, занятые серьезным делом, а тут приезжает какая-то посторонняя девчонка, — рассказывала Наталья Михайловна. – Была у меня и серьезная причина для отказа: тяжело заболел папа. А Коля тогда очень на меня обиделся».

Когда в 1951 году Николай закончил университет, он собирался поступать в аспирантуру, но взяли на единственное место П.В. Матекина. Вместо этого Перцову предложили стать директором биостанции и ехать на Белое море. Одной из первых об этом узнала Наташа. Молодые люди гуляли по Гоголевскому бульвару, Николай рассказывал, что ему предлагают этот вариант распределения и прямо спросил: «Поедешь со мной на ББС?» Тут уж Наташа без всяких сомнений ответила: «Конечно!». Для нее иначе и быть не могло.

После окончания Николай и Наталья поехали на биостанцию с группой однокурсников Перцова – М.Е. и Н.Г. Виноградовыми, Н.М. Ворониной, Е.А. Цихон, И.А. Носовой, И.И. Гительзоном, Я.Д. Гуревичем.

Наташе тогда биостанция очень не понравилось: место было захламленное, грязное, унылое, неустроенное. Всюду валялась содранная с бревен кора, стволы, неиспользованные стройматериалы. А чуть дальше начинался чудесный лес, где бродили стада северных оленей. До войны в этом районе были оленьи фермы, а когда их разрушили, олени разбрелись и стали вести дикий образ жизни. Потом животных перестреляли, они стали попадаться все реже, вскоре и совсем не стало.

«Природа в районе биостанции чрезвычайно богата и красива, — писал Николай Андреевич в статье «Беломорская биологическая станция», открывавшей первый сборник трудов биостанции. —  Высокий скалистый полуостров Киндо покрыт таежным лесом, вдоль берега тянется полоса мелколесья из березняка и осинника. Лес богат дичью и мелким зверем. Живут здесь также лось, медведь и росомаха. В окрестностях биостанции много озер и болот с водоплавающей птицей, а во время весеннего и осеннего пролетов наблюдаются большие скопления гусей, лебедей, журавлей и других крупных и мелких птиц… Для района станции характерна долгая зима, затяжная весна, короткое лето и долгая осень. Зима не сурова, минимальная температура лишь в редких случаях доходит до – 30 градусов. Лето достаточно теплое, средняя температура июля около 19 градусов. Полярная ночь продолжается две недели  в декабре. В июне в течение двух недель солнце не заходит».

Перцовы поженились 22 декабря 1951 года и приехали на станцию в начале января 1952 года. С ними прибыл и первый стройотряд (тогда он назывался еще стройбригадой): Н.Н. Воронцов и две девочки – Ася Парийская и Валя Силина. Это были две московские школьницы, осужденные по «делу 13-ти».

По решению суда они работали на ЗИЛе, работа была очень тяжелая, девочки поморозили себе руки, надорвались. Однако после того, как отбыли наказание, попросились на ББС и помогали достраивать жилой дом. Так начиналась история стройотрядов ББС, которые нередко в печати называли «комсомольской стройкой».

Когда стройотряд уехал, супруги остались одни, со сторожем. Так началась совместная жизнь Перцовых на ББС. Сначала Наташа была  единственным работником и сотрудником. По штатному расписанию проходил еще только сторож, над которым Николай Андреевич шутил: «У меня большой штат,  целых 100 человек: сто рож и я».

Первую зиму молодые жили в кубрике – крошечной дощатой избушке, которая за ночь промерзала насквозь, потому что неудачная печка плохо держала тепло. Наташа была беременна, но героически переносила эти трудности, не желая оставлять мужа. Она даже ни разу не показалась врачу для наблюдения за беременностью, а прибыла в Москву только за месяц до предполагаемых родов, 25 августа.

Несмотря на скудость окружающей обстановки и невероятные трудности, Николай Андреевич считал, что все это временно. По воспоминаниям близко знавших его людей, он как бы всегда видел станцию в перспективе, в ее грандиозном будущем.

Они со Львом Александровичем Зенкевичем запланировали большие преобразования, мощное строительство. Станция должна была, по их замыслу, стать крупнейшей учебной базой. Из этого и исходили: Николай Андреевич сразу стал строить фундаментально, основательно, стараясь максимально расширить биостанцию и приспособить ее к нуждам учебной практики. Поскольку позднее возникли дискуссии о том, для чего и как создавалась биостанция, ради чего затевалось великое «строительство века» в масштабах биофака МГУ, уместно привести разные мнения на этот счет уже в самом начале нашего повествования – ведь это была та цель, к которой стремились долгие годы и Николай Андреевич, и Лев Александрович Зенкевич, многие сотрудники кафедры.

Как считает сегодняшний заведующий кафедрой зоологии беспозвоночных Владимир Васильевич Малахов, «Николай Андреевич всегда понимал, что строит станцию прежде всего для научной работы и учебной практики. Перцов воспитывался в очень тесном общении с Зенкевичем, Броцкой, Абрикосовым, Берштейном. А это поколение считало нормой, что наука в университете существует как обязательный фундамент, на котором строится образование. Для них было бы странно, если бы за чистую науку платили деньги. Они понимали, что деньги могут заплатить за что-то полезное: поймал рыбу, выполнил задание правительства, и тогда за это получаешь деньги. А за изучение дробления личинок – абсурд.

Появление институтов академии наук, где наука была оторвана от образования, произошло при их жизни. И это поколение вообще не понимало, что может существовать наука, отдельная от образования.

Мне самому всегда казалось, что получать деньги только за науку – это что-то вроде разврата. Как получать зарплату в окошке за написанные тобою стихи.»

Первые практики

Студенческие практики на ББС начались сразу после войны. Выглядели они так: приезжала группа студентов с кафедры беспозвоночных, обычно не более 8-10 человек, на лодках выезжали в море, брали материал, изучали его под бинокулярами в избе, где была лаборатория.

Условия проживания были суровые – жили в палатках, готовили сами на костре, носили воду из ручья. Электричество появилось на станции почти через 30 лет….. Все продукты ребята везли с собой из Москвы: в те советские времена в Пояконде, как и везде в провинции, ничего нельзя было купить, даже самых элементарных консервов. Поэтому Николай Андреевич заранее все рассчитывал и каждому выдавал инструкцию, сколько и чего привезти.

Само собой разумеется, что на скудном пайке, в постоянном движении и на свежем воздухе все привезенное из Москвы молодежь уничтожала очень быстро. Тогда возникал вопрос о том, что продуктов до конца практики не хватит.   Николай Андреевич предлагал решить, что делать дальше – ехать обратно в Москву или собрать денег и купить то, что можно, в Нильме и питаться самым скудным образом, но практику продолжать. Обычно останавливались на втором: покупали хлеб, творог и молоко в Нильме и жили на этом запасе дальше. Одновременно с практикой ребята выполняли множество хозяйственных работ – рабочих рук на биостанции всегда не хватало, а планы у Николая Андреевича были огромные. Биостанция постепенно обрастала нехитрым скарбом, добытым Николаем Андреевичем и его знакомыми в числе списанного инвентаря, закупленным на небольшие средства, выделяемые факультетом.

Уже тогда Николай Андреевич, не имея достаточно денег на покупку леса или зарплаты лесорубам, предложил свой путь добывания стройматериалов: ребята вылавливали плавник – упущенные на лесосплаве бревна, которые прибивало к берегам залива возле ББС. В результате спасали местную природу от ошибок промышленной деятельности человека и получали бесплатный, уже срубленный лес. Иногда в ход шли брошенные деревянные бараки – несколько лет назад в них жили зэки, присланные под конвоем на лесоповал в глухие уголки Кольского полуострова. Остатки одного такого барака сохранились на Круглом озере и поныне.

Ребята, приехавшие на практику, брались за помощь станции с большим энтузиазмом, о чем сегодня можно судить по «Книге отзывов о работе Беломорской биологической станции МГУ», хранящейся в архиве у Натальи Михайловны Перцовой.

4 АВГУСТА 1952 ГОДА.
«Многие говорят, что на севере холода и туманы, дожди, вьюги, комары и всякие другие неприятные вещи. Чепуха! И еще раз чепуха!

Север не для белоручек, лежебок, лентяев, искателей приключений и трусов. Эта часть страны для закаленных, смелых, настойчивых, неунывающих и не боящихся никаких опасностей людей. Этот уголок земли для жизнерадостных, мечтающих о будущем и живущих настоящим людей.  Здесь не боятся, что негде жить, нечего будет есть, нет постелей и всяких удобств!

Мы прожили здесь 2 недели  и уже так много сделали, что трудно себе представить, что это в человеческих силах! Мы надеемся, что скоро здесь создастся одна из лучших в Советском Союзе, а то и в мире биостанций».

Юдина, Савичева, студентки московского областного Педагогического Института.

14.08.52
«Мы были на ББС летом 1952 года. На наших глазах биостанция росла и расширяла свою деятельность. Был спущен на воду «Персей», из Пояконды перевезен весь основной груз( стекло, цемент, кирпич)ящики с оборудованием. Шифер), отделаны верх дома и кубрик, сарай        превращен в светлую и удобную лабораторию на 9 мест, построен склад,  переплавлены бревна из Ермолинской губы, начались работы по строительству террасы основного дома – все это за 2 месяца».

И. Литвинова, эмбриолог, Л. Пучинская, физиолог животных

Первые стройотряды. 1957 – 1960 годы.

Приезжавшие на станцию гости и студенты с самого начала занимались строительством, ремонтом, починкой – словом, всем, что требовалось в те трудные годы, вдохновляемые лишь одним порывом: поддержать молодую, только встававшую на ноги биостанцию своим трудом и энтузиазмом.

Однако директор очень скоро понял, что может и должен рассчитывать на более организованные приезды своих помощников, чтобы развернуть дела по-настоящему.

Рассказывает Нина Леонтьевна Семенова

«Когда зимой мы собрались уезжать с биостанции, то Николай Андреевич нам сказал: «Ребята, может быть, вы соберете компанию, которая приедет сюда на лето? Я найду средства оплатить вам дорогу. И кормить вас будем бесплатно. А то дел очень много, рук не хватает». И тогда Боря Виленкин с Игорем Успенским летом 1957 года собрали первый стройотряд, еще неофициальный. (Первый официальный стройотряд был в 1958 году). Название – «стройотряд» — дал Николай Андреевич. И конечно, это тоже было незабываемое лето. Был стройотряд первого и второго курса. С нашего второго курса было две Тани, две Нины, две Семеновых и Сережа Мунтян бригадир. Нина Еременко ботаник, Таня Силова – тоже с ботаники. Боря Виленкин и Боря Пшеничный сочинили тогда две песни – «Океан» и Святую Марию». И музыка, и слова – их от начала до конца.

В те времена стройотряд приезжал всегда точно 15 июля. И первое, что делал – это ложился на горку, которая идет за жилыми домами к озеру. А потом полз по черничнику, потому что к 15 июля черника была уже спелая. Такой был ритуал.

Циркулярная пила в то время стояла под ветряком. Там работала Эля Извекова, Боря Мухамедов. И вот Борька себя резанул пилой по руке. Такое впечатление, что отрезал руку. Извекова хлопнулась в обморок. А Борька ничего… Оказалось потом, что вовсе не отрезал – руку вылечили.

Тогда уже работала первая половина столовой – левая. На завтрак стройотряд не опаздывал, потому что можно было остаться голодными – на работу опаздывать было нельзя. Летом 1957 года начали строить пилораму (запустили ее в 1958 году). Кроме того, строили центральную часть лабораторного корпуса, какие-то сараи под дрова. Сделали первый водопровод – подвели воду с озера к столовой. Сейчас там, где стоят «Клопиные выселки», до сих пор виден водовод, который мы прорубили в скале. А наша группа второкурсников еще и построила кинотеатр «Баляноглотус». По замыслу этот сарайчик был отведен под солярку. Но пока ее не заняли, из Пояконды приезжал механик и крутил там кино. Вообще есть такое животное баляноглоссус, но первокурсники переименовали его в баляноглотуса и повесили вывеску над «кинотеатром». С самых незапамятных времен на биостанции любили давать названия».

ПРИКАЗ ПО БЕЛОМОРСКОЙ БИОСТАНЦИИ МГУ 21 АВГУСТА 1957 ГОДА.

Студенты биолого-почвенного факультета МГУ Мунтян С.П., Еременко Н.И., Семенова Н.Л., Семенова Т.Н., Веселова Т.Д. и Хмелевская Т.Д. по время пребывания на Беломорской биостанции МГУ в составе строительной бригады приняли активное участие в работах по строительству и воссозданию биостанции и внесли существенный вклад в дело укрепления производственно-технической базы биостанции.
Приказываю:

1. За активное участие в работах по строительству и воссозданию биостанции объявить благодарность.
2. Имена Мунтяна С.П., Еременко Н.И., Семеновой Н.Л., Семеновой Т.Н., Веселовой Т.Д. и Хмелевской Т.Д внести в почетную книгу строителей биостанции.
3. Довести эти сведения об отличной работе комсомольцев до комитета комсомола МГУ.

В 1958 году на биостанции побывало несколько групп иностранных студентов, оставивших свои записи в «Книге отзывов о работе Беломорской биологической станции МГУ».

13.06.58
«В эти часы расставания трудно найти слова, чтобы выразить наше волнение, наши чувства, да особенно нам, китайцам, мешает еще язык. Эти 11 дней равны многим месяцам по полученным знаниям. Какие здесь замечательные люди! С первого же дня они поразили нас своим энтузиазмом и трудолюбием. Это самые простые, но великие люди. Каждый из них достоин важной награды. Они напоминают нам многих героев романов, повестей, которые издавна воодушевляют нас. Беломорской биостанции принадлежит великое, славное будущее.
Китайские студенты-палеонтологи:

• Ван Пин-сянь
• Вин Кэ-лян
• Цю Чжань-сян
• Юань кэ-синь
• Чжо Си-Цзинь»

Запись от 15.07.58 содержит длинную надпись на въетнамском и короткое пояснение на русском: «Я повторяю, что мне очень нравятся коллектив биостанции и «душа» этого коллектива, товарищ Николай Андреевич!»

Запись от 17.07.58 – на итальянском. Рядом прилагается перевод: «Какое огромное впечатление произвели на меня эти северные места, которые так сильно отличаются от итальянской природы. Коллектив тут был прекрасен. Особенно мне понравилась общественная работа. «Настал час разлуки, и путешественникам волнует сердце тот день, когда они казали дорогим друзьям «прощай»( из Данте)
Трентро Роже Trentro Roge,Неаполь»

Расширение практики, расширение строительства

В 1960 году возникла идея привлечь на Беломорскую биостанцию недавно организовавшуюся кафедру биофизики физического факультета. Эта идея возникла не случайно – в ее основе стояли выпускники биофака Наталья Ляпунова и Симон Шноль.

Младшая дочь известного математика А.А. Ляпунова, Наташа Ляпунова в этот год только закончила факультет и из-за рождения сына не распределилась, как все ее однокурсники…

Энергичная, яркая, решительная, Наташа смогла организовать и вести эту практику в соответствии с лучшими традициями биофака в течение почти 10 лет. Она ненамного превосходила своих учеников возрастом, но гораздо больше их успела узнать, пережить, с детства была наделена роскошью общения с выдающимися людьми, вовлеченными в орбиту ее отца. Наташа успела даже испытать угрозу стать жертвой режима, к счастью, по счастливой случайности так и не реализовавшуюся: в тот день, когда в партийной организации биофака слушали  «дело сестер Ляпуновых», в Москву уже съезжались делегаты ХХ съезда.

Этой хрупкой белокурой девушке с мальчишечьим характером и зажигательным темпераментом можно было доверить большое дело. К счастью, Наталья Ляпунова обладала еще и удивительной организованностью человека из научной семьи с устойчивыми традициями, которая заставляла ее все эти годы вести дневники, сохранившие для нас события тех далеких лет буквально по дням и часам.

Дневник Натальи Ляпуновой

30.06.1960, ПЯТНИЦА.
Поездом 48 в 8:45 вечера отбыли с Ленинградского вокзала.

2.07.1960, СУББОТА
В 9 часов утра, с опозданием на час, поезд прибыл на станцию Пояконда. Стоянка поезда по графику – 2 минуты. Их нам не хватило для разгрузки. Пришлось останавливать поезд стоп-краном. Нашу телеграмму, посланную на Чёрную речку, на станции не получили. Но нам повезло – с этим же поездом приехал на ББС ещё один молодой человек, его встречал большой новый бот. Он всех нас забрал. В  час дня мы уже были на ББС. Н.А. Перцов про нас уже знал – перед нами приехали из Пояконды за рабочими.  К нашему приезду уже были поставлены две палатки. В них поселили студентов – по 7 человек. Нам предоставили для работы лучшую лабораторию, в средней части большого лабораторного корпуса.

В 5 часов вечера Николай Андреевич провёл с группой беседу. Рассказал об истории создания биостанции, о порядке работы станции в настоящее время, о правилах поведения.

В 6 часов мы приняли участие в общественных работах: девочки приводили в порядок оборудование в лаборатории, ребята занимались уборкой территории и корчёвкой камней. С нашим приездом общественные работы сильно оживились. До этого на станции было всего 27 человек, причём 13 из них приехали за день до нас – это группа эмбриологов 4 курса. На нас Николай Андреевич возлагал большие надежды.
Вечером по радио транслировали концерты: Первый Чайковского, Пятый Бетховена. Было очень приятно.

4.07.1960, ПОНЕДЕЛЬНИК.
9 часов – первое занятие в лаборатории, вводная беседа «Океан как среда обитания».

5.07.1960, ВТОРНИК.
9 часов – лекция Белоусова, «Современные проблемы эмбриологии в связи с теми объектами, которые можно наблюдать в районе ББС».

17.07.1960, ВОСКРЕСЕНЬЕ.
На весь день Николай Андреевич устроил поездку на «Научном» в море. Предполагалась высадка на острове Кастьян. Однако потом планы изменились. Приехали на остров Наумиху: это скалистый безлесный остров в открытом море. Масса новых ощущений и впечатлений. На острове в большом количестве гнездятся чайки, крачки, гаги. Нашли гнезда гаги с кладками – 5 голубых яиц, с молодыми выводками. Птенцы чаек в самом забавном возрасте – бегают, но ещё не летают. В гнёздах чаек по 2 коричневых крапчатых яичка. На каждом шагу рискуешь на них наступить. Много морошки и черники. Можжевельник – стелющийся, основной «лес» в 30 см высотой. Нашли пресноводные ванны, густо населённые беспозвоночными. Около самой кромки воды – забавные морские аквариумы.

Купались в море. Вода тёплая, скала выглядела как на Черноморском пляже – вся усеяна загорающими телами. Плавали с масками и ластами. Возвращались довольные и усталые, при сравнительно сильном ветре. Большие волны дополняли остроту ощущений. Вечером первый раз играли на построенной нами площадке в волейбол.

5.07.61 СРЕДА.
Лекция О.Е. Вязова «Основы иммунологии». Работы группы «академиков». Переговорила с Г.В. Никольским о теме беседы. Остановились на вопросах: вид, популяция, регуляция численности, прогнозы численности. Кибернетический подход к популяции. Популяция как саморегулирующаяся система.

Как-то физики отнесутся к идеям об адекватности изменчивости? К отсутствию случайной изменчивости?

15.07.61. СУББОТА.
Вчера вечером состоялись-таки рыбные соревнования. Ажиотаж был жуткий. Спортивный азарт – на самом высоком уровне. Шуму и волнений было больше, чем за все прошедшее на ББС время. В море вышли все лодки с полными командами. И даже на доре N 1 Сева собрал «старшую ББС» — взял всех, кто ни разу до сих пор не рыбалил и «академиков».

Как гребли! Как кричали! С каким азартом ловили! И как к 12.30 летели назад! Особенно много ору стояло, когда подходили опаздывающие – было условие соревнований снимать по скольку-то граммов улова за каждую минуту опоздания. Последняя лодка пришвартовалась ровно в 12.30!

На пирсе судейская коллегия принимала улов, взвешивала, оглашала результаты.
Мы привезли 17 кг 800г, у нас было больше всех трески – и самой крупной… Нас переплюнули строители – у них было 18 кг 500г. Они взяли первое место, мы ( это физики-1 – Игорь, Римма, Лиза, Володя Стеблин и я ) – второе».

МИНИСТРУ ПУТЕЙ СООБЩЕНИЯ СССР
тов. Бощеву
Московский ордена Ленина и ордена Трудового Красного Знамени Государственный университет имени М.В. Ломоносова в 1958-1960 годах обращался в Министерство путей сообщения СССР с просьбой установить остановку пассажирских поездов четного и нечетного направлений на ст. Пояконда Октябрьской жел.дор., в районе которой расположена Беломорская Биологическая станция МГУ. Идя навстречу просьбе университета, Министерство путей сообщения обычно устанавливало такую остановку поездов на летний период. Контингент приезжающих на ББС научных работников, профессоров, преподавателей и студентов МГУ и других ВУЗов и институтов страны с каждым годом растет, а железная дорога продолжает оставаться в этом районе единственным путем сообщения.

В СВЯЗИ С ЭТИМ МОСКОВСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ ПРОСИТ ВАС О НИЖЕСЛЕДУЮЩЕМ:

1. установить на ст.Пояконда Октябрьской жел.дор. одноминутную остановку всех пассажирских поездов четного и нечетного направления как в летний, так и в зимний периоды 1961-1962 гг.
2. По возможности предоставить право Московскому университету бронировать телеграфом или по предварительной заявке через Мурманское отделение Октябрьской жел.дор. места на пассажирские поезда от ст. Пояконда.

РЕКТОР Московского университета, академик   /И.Г. Петровский/

Стали постоянной традицией и научные сборники — II том трудов Беломорской Биологической станции МГУ вышел в 1963 году совместно с Трудами Кандалакшского заповедника.

Строительство аквариалки

В 1963 году начала вплотную осуществляться давняя мечта директора – строительство аквариального корпуса – кирпичного лабораторного здания с морским водопроводом, которое позволило бы изучать морскую фауну в совершенно иных условиях, чем прежде.

Николай Андреевич хорошо понимал важность строительства каждого деревянного дома и сарая в поселке ББС за Полярным кругом, но в душе его всегда не остывало желание, чтобы на его биостанции все было не просто так, как положено, но было что-то выдающееся, необыкновенное — такое, чего нигде больше нет. И воплощением этой мечты стал аквариальный корпус.

Ради него директор изменил своей многолетней традиции проводить весь отпуск в Москве, в хождении по инстанциям, в добывании материалов и оборудования для биостанции. В этот год он первый раз в жизни отправился летом на юг, но не для отдыха, а чтобы изучить устройство морского водопровода на родственной биостанции.

К тому времени Перцов добился, что решение о строительстве аквариального корпуса было одобрено на биологическом факультете МГУ. Весной 1963 года в Совет народного хозяйства  Северо-западного административного экономического района поступило официальное письмо от руководства МГУ с просьбой выделить фонды и дать указание об отгрузке строительного кирпича в количестве 300 тысяч штук с Летнереченского завода для Беломорской биостанции. Это было самое крупное материальное вложение университета в биостанцию, несравнимое с финансированием всех других строительств, которые осуществлялись за счет изыскания директором внутренних ресурсов.
7 марта в Пояконду прибыли первые 5 малых платформ с кирпичом. Но заветное начинание сразу же постигла неудача: в тот год были большие заносы и долго держалось оледенение, так что выгружать кирпич на ветке биостанции было невозможно.

Отгрузку кирпича временно прекратили и перенесли на третью декаду мая, когда была открыта навигация и установлено нормальное сообщение ББС со станцией Пояконда. Кирпич предполагалось перевозить на судах(трасса тогда еще не существовала, да и позже для серьезных перевозок не использовалась). Плавсредств для такой массовой перевозки грузов на станции явно не хватало.

По просьбе Перцова в марте 1963 года ректор МГУ И.И. Петровский обратился в Главный штаб Военно-Морского флота с просьбой о безвозмездной передаче с баланса на баланс одной несамоходной сухогрузной баржи из числа неликвидных или снятых с вооружения. Главный штаб ВМФ ответил согласием передать несамоходную сухогрузную баржу БСН-358150 типа СБ-150 из состава Северного флота. Однако для передачи баржи безвозмездно необходимо было распоряжение Совета Министров СССР, и 27 мая 1963 года Петровский обращается в Совет Министров СССР.

В архиве биостанции хранится копия этого письма ректора МГУ, на которой 4 июня 1963 года была поставлена виза А. Косыгина: «Согласиться». Нельзя сказать, что дела делались медленно!

В конце августа 1963 года баржа была доставлена на биостанцию капитаном Субботиным. На ней перевозили кирпич, который грузили вручную в Пояконде силами стройотряда, и таким же образом разгружали на биостанции.

Директор готовился к разворачиванию масштабных работ. Хотя предполагалось, что основное строительство будут вести профессиональные рабочие, труд которых оплачивал университет, Перцов полагался в первую очередь на своих главных помощников – ребят из стройотряда.

Прокладка ЛЭП

Почти одновременно со строительством аквариального корпуса была задумана прокладка линии электропередач – было ясно, что без электричества настоящего строительства не поднять. Чтобы начать эти работы, нужно было прежде всего получить разрешение местного начальства.

31 МАРТА 1964
НАЧАЛЬНИКУ ЛЕСНОГО ОТДЕЛА ЧУПИНСКОГО ЛЕСПРОМХОЗА, тов. Комиссарову А.Н.
Беломорская биологическая станция Московского Государственного университета по плану на 1964-65 г.г. должна обеспечить прокладку высоковольтной линии от ст. Пояконда, Окт. ж.д., протяженностью 17 км. В мае биостанция должна приступить к разметке трассы и прорубке просеки шириной 12 м.

В связи с вышеизложенным Беломорская биостанция МГУ просит Вас дать разрешение на прорубку просеки для прокладки высоковольтной электролинии и сообщить порядок реализации и уборки вырубаемой древесины. С Вашего согласия биостанция могла бы приобрести вырубаемую древесину для своих нужд.

Директор Беломорской биостанции МГУ Н.А. Перцов

Разрешение было получено, и в следующем году началась прорубка просеки вдоль будущей ЛЭП. В плане работ на 1965 год значится «прорубка просек для трассы электролинии до западной территории биостанции», в перспективном плане на 1965-1966 годы планируется осуществить проектирование, трассировку и прокладку высоковольтной электролинии от Пояконды до биостанции протяженностью 17 км. Однако дела продвигались более медленно, чем это хотелось директору – он всегда торопился, то ли чувствуя, что отпущено ему не так уж много времени, то ли сознательно ставя себе и коллективу задачи, превышающие реальные возможности, чтобы, пытаясь дотянуться до них, сделать максимально много. В плане на май 1967 года по-прежнему значится «рубка просеки от Березовской дороги», но теперь с конкретным указанием: «ежедневно не менее 300 погонных метров просеки». Зимой и весной прорубали просеку и вывозили трактором срубленные деревья рабочие биостанции, летом и в начале осени – стройотряд.  Деревья покрупнее оставляли на трассе и потом использовали для опор ЛЭП. На расчищенных участках параллельно шла подготовка ям под опоры.

Рассказывает Наталья Михайловна Калякина

«Директор однажды задержался в Москве, у него нашли гастрит или язву и нужно было подлечиться. А летом приехал стройотряд школьников, и некому было вести его: Татьяна Беэр тогда работала на пилораме, другие сотрудники были заняты. И я сказала, что возьму ребят на себя. Мы начали делать ямы под ЛЭП. Расстояние между ними должно было быть 50 м. И нужно было максимум метр отступать в ту или другую сторону. Мы старались соблюдать это правило, но вскоре вышли на такое место, где были большие валуны, и  в некоторых местах яму было выкопать очень трудно. Тогда разводили костер, и  часа три нагревали камень таким образом, а потом на это место выливали ведро холодной воды – ее тащили с биостанции – и порода раскалывалась от перепада температур. Какие-то куски отскакивали, и мы выбивали на этом месте нужный нам объем, чтобы поставить опору. Когда попадали на нормальную осадочную породу,  то ямы вырывались легко. Так недели три я с ребятками ходила на задание».

Во время этих работ ребята сделали настоящее открытие, которое описана Наталья Михайловна Калякина в своей брошюре « Очерки о природе Белого моря». Коля Сальников, работая на эскаваторе между 6 и 7 опорами ЛЭП, стал копать в русле ручья в поисках гальки, черпнул в очередной раз ковшом и обнаружил разноцветные слои глины: красноватый, зеленоватый. Заинтересовались, стали копать глубже — пошел ракушечник, за ним голубая глина. Оказалось, что обнаружили бореальную линзу – пласт с палеонтологическими останками четвертичного периода.

В это время на биостанцию все чаще стали приезжать математики и физтехи: обычно уже вполне солидные ребята – старшекурсники, которые многое умели, были более способны к выполнению технических задач. Большинство их однокурсников уезжали в официальные строительные отряды, где неплохо зарабатывали. Сюда же, на биостанцию, попадали те, кто выше заработков ставил возможность увидеть новые необычные места, дух бродяжничества, дружбы, взаимопомощи – то, что в те годы называли чуть претенциозным словом «романтики», столь немодным теперь.

Рассказывает Володя Майоров

«Мы, восемь человек физтеховцев, поехали 1-2 июля на ББС. Это был запоздавший июньский заезд. Я до того никогда не был на Севере, и мне было  очень интересно посмотреть на него. Я представлял себе это так: свинцовые волны, низкое небо, мы подходим на большой шлюпке к покрытым мхом скалам. Идет мелкий дождик, и мы по этим скалам тянем провода для линии электропередач.

Поехали мы на поезде, который приходил в Пояконду где-то в половине 9 го вечера. И полпути примерно от Петрозаводска было все так, как я себе представлял. Проезжаем Медведь-гору – все по-прежнему: и дождик, и низкое небо. Но вдруг где-то от Кеми небо очистилось. Подъезжаем к Пояконде – чистое небо, солнце еще высоко, что непривычно для москвичей.

Сразу же к нам подбежал парнишка, который спросил, на биостанцию ли мы, и проводил нас по мосточкам к пирсу. Тогда Пояконда была процветающим поселком, там же был леспромхоз, народу было много, каменный кирпичный вокзал едва ли не единственный на длинном участке – в Лоухах и Кандалакше были еще деревянные.

Пришли к пирсу – стоит катер. Погрузились, отошли, пошли мимо островов. И тут мы просто остолбенели: голубое небо, синяя вода, сбоку солнце освещает стволы деревьев, так что золотистые горят островки. А в воде рядышком плавают черви с ворсинками – нереисы. Смотрю, рот разинув, не ожидал ничего подобного, никогда не видел. В таком состоянии и пребывал почти до самой биостанции, когда в Ермолинской губе подошла к нам лодка со школьниками, они выгрузились на катер, подняли страшный шум, гам. Ими руководил Юрий Лысов. Ребята были все амбициозные, казались крайне несимпатичными, например Саша Гнедин, с которым я потом через несколько лет подружился.

На станции был уже из наших Виталик Завьялов.

Мы приехали вечером, сначала нас поселили в Вороньей слободке на втором этаже ( домик рядом со столовой слева). Нам выделили крохотную комнатку, и мы зажили там впятером.  Девушек наших сразу поселили в Вероне.

На следующий день Николай Андреевич нас собрал на инструктаж и сказал, что здесь действуют строгие правила: после 11 вечера никакого хождения по станции, это строго, все спят, со станции в одиночку не уходить, если уходите куда, сообщать ( непонятно кому), на пирс не выходить, дежурную лодку не брать. И сразу же была рассказана история про некоего стройотрядовца, школьника или первокурсника, который, прослушав инструкцию, сразу же пошел на пирс, завел лебедку, попытался что-то поднять, но не получилось, получил предупреждение, но не внял, а взял дежурную лодку и поплыл на Великий. Когда возвращался обратно, был отлив, и лодка села на камни, которые выдаются над водой во время отлива. Просидел два часа там до прилива, а когда прилив поднял лодку, его сняли и в 24 часа с биостанции отослали, оплатив билет только в одну сторону. Вот такая история назидательная.

Кроме того, запрещалось топить печи, этим могли заниматься только специально выделенные люди. Это правило тоже до конца не выдерживалось. Нельзя было также пить спиртное. Но тогда и находить-то его было трудно, и летом царил на биостанции настоящий сухой закон.

В этот заезд мы много что делали, но началось все с рытья ям. Мы были люди технически образованные, грамотные и достаточно взрослые. Директор с нами говорил строго, сурово, и в стройотряде проходил шепоток, что не дай Бог попасться ему на глаза нарушающим правила, любое нарушение он немедленно пресечет и нарушителю не поздоровится. Так что дисциплина действительно царила железная.
Были, конечно и ниспровергатели дисциплины, тот же Саша Жданов, которого Николай Андреевич выгонял с биостанции еще студентом то ли три, то ли пять раз. Но при всем при том он его очень любил, и Саша всегда возвращался».

Нарушителями дисциплины, причем вошедшими в анналы легенд биостанции, почти сразу же стали и физтехи. Дело в том, что для того, чтобы поселить их впятером в отдельной комнате на первом этаже Вероны, из  этой комнаты выселили школьников, которые в ней жили – в Огарки, где поставили кровати. Школьники были очень недовольны и решили отомстить. Они решили так натопить в комнате физтехов, чтобы нам там невозможно было жить. Володе Майорову передавали, что они приговаривали: «Мы им тут Ташкент устроим!». По слухам, там был Гнедин, Дима Богданов, Рыбаков. И натопили до такой жары и  духоты, что под вечер просто дышать было нечем. Миша Ушаков, товарищ Майорова, услышав, как школьники толковали про «Ташкент», страшно разозлился: «Я им покажу Ташкент!» Налил воды в шайку, пошел и плеснул в печку. Дальше Николай Андреевич рассказывал так: «Печка хряснула и подпрыгнула на полметра».

Рассказывает Володя Майоров

«Я был в это время в комнате, но никакого прыжка не заметил, а раздался страшный треск, грохот и по всей печке сверху донизу прошла щель. Конечно, я Николаю Андреевичу никогда не возражал во время устной передачи этого события, но прыжка, честно говоря, не заметил. А поскольку там еще были подложены полешки и они не догорели, то Миша стал вынимать эти полешки и выбрасывать на улицу. Так или иначе, слух о происшествии просочился до директора. Он пришел, посмотрел на трещину и спросил: «И кто же это тут такой умный?». Миша тут же стал говорить о том, какие ужасные эти школьники, а Николай Андреевич ему: «А печка при чем? В нее все равно нельзя воду лить». Я боялся, что нас выгонят тут же, но этого не случилось: директор понял, что мы по глупости это сделали. Но историю эту он потом рассказывал много лет, она стала ритуально-назидательной. В разные годы печка подпрыгивала от 20 см до полметра».

Флот биостанции

На эмблеме биостанции, появившейся в 70-е годы, изображен парусный кораблик с заглавными буками «ББС» в качестве парусов. Это не случайно – корабли на станции любили и ценили.

С ними была связана не только особая романтическая атмосфера, но и расширение возможностей научной работы, увеличение объема строительства. Не стоит забывать, что до прокладки трассы морской путь был главным для подвоза любых грузов, для доставки людей на биостанцию, то есть едва ли не единственным способом сообщения с «материком». Первый корабль под гордым названием «Персей», «пенсионер» флота МГУ, был получен еще П.В. Матекиным до вступления  директора в должность, и в течение 10 лет корабли постоянно приобретались тем или иным способом. В 1955 году Л.А. Зенкевич обратился к И.Д. Папанину, с которым он был в дружеских отношениях, с просьбой помочь приобрести корабль. Тот ответил согласием, ректорат МГУ выделил средства, и уже в 1956 году на станции появился лоцманский бот «Ломоносов», немало послуживший для научной работы. В 1960 году с помощью Льва Александровича, привлекшего к содействию адмиралов И.С. Исакова и С.Г. Горшкова, а также министра рыбной промышленности А.А. Ишкова, на станцию были безвозмездно переданы два рейдовых катера.

Один из кораблей Николай Андреевич получил в подарок от капитана. Согласно легенде дело было так: недалеко от ББС в бухте стояло на рейде небольшое военное судно. В день в день Военно-морского флота Николай Андреевич собрал небольшой отряд, состоящий в основном из голосистых девчонок, и отправился в бухту на своем катере.

Рассказывает Наталья Михайловна Калякина

«Мне рассказывали, как однажды необычно встретили на станции День военно-морского флота. Было это в 1958 году. Тогда был стройотряд, где был Левушка Белоусов, потом ставший замечательным ученым, Галя Самонина и еще человек 7-8. Левушка Белоусов был человек страшно ответственный, и если рабочая смена длилась не 8 часов, а больше, то он всегда ее до конца отрабатывал. А когда вечерело, все возвращались из столовой и заваливались отдохнуть, а он мчался на литораль, сам вычисляя время приливов и отливов – никаких таблиц у нас тогда не было. Левушке было важно собрать гидроидов и отнести в лабораторию, смотреть, как они развиваются, размножаются. Если малая вода была в 4-5 часов утра, то и это время он использовал, чтобы взять материал. Он всегда с нетерпением ждал воскресенья, чтобы уже вечер субботы и все выходное время посвятить целиком своим гидроидам. В воскресенье завтрак обычно был на час позже. И вот как-то в воскресное утро  Левушка уже сидит за бинокуляром, и вдруг открывается дверь, входят две наших комсомолки крупных форм – Галя Самонина и Аня с физиологии и прямо направляются к нему. Левушка спрятал голову в плечи, но помнит: сегодня-то воскресенье, меня голыми руками не возьмешь! Они говорят: «Левушка, кончай, идем в столовую, через полчаса отходим на катере!» «Что, как, почему? — испуганно спрашивает потрясенный студент. — Сегодня же воскресенье!»

«Да, воскресенье, поэтому завтрак не отменяется, но после завтрака мы все вместе идем в Лобаниху». А в Лобанихе стояли военные суда, какое-то небольшое подразделение. Левушка засуетился, завилял. «И не подумай отказываться, — гремят девчонки, — ты у нас только второй из мужчин (ну, а первый, конечно – Перцов)! Нас 7 девчонок, а ты что – не можешь нас поддержать, ты что – не мужчина, не моряк? Это ведь и твой праздник!»

Ну, дисциплина есть дисциплина. Вздохнув, Левушка сворачивает свою работу. И вот стройотряд влетает в бухту с флагом, с песней. Морячки никого не ждали, никак особенно не праздновали, все по-граждански пребывали кто в чем. И вдруг какой-то катер прет прямо в бухту военную. Командир вылезает, подтягивая штаны и заправляя рубашку. Директор к нему мчится на катере и уже отдает рапорт, приложив руку к своей капитанской фуражке: «Разрешите в связи с праздником вступить на вашу территорию!» Тот растерянно: «разрешаю». Директор оборачивается на свою команду, вытянувшуюся на палубе, достает баян, и все подхватывают хором: «Якорь поднят, вымпел алый реет на  флагштоке, краснофлотец, славный малый, в рейс идет далекий…» Тихо обалдели морячки, выпрямившись, кто как мог. Песню ребята хорошо знали, исполнили, как следует. Тут же подтянулись и остальные, пригласили на берег, был большой праздник, долго не хотели отпускать, моряки давно не видели девичьих лиц, так что был полный успех.

А Левушка-то ездил в стройбригаду только ради своих гидроидов и вот как провел единственный выходной».

Концерт, который устроили стройотрядовцы военным морякам, так растрогал сердце капитана, что тот сказал директору : «Проси чего хочешь». Директор не растерялся: «Хочу твой корабль». Тот кивнул: «Мой – не могу, но такой же списанный – получишь».

Все это были в основном небольшие суда водоизмещением не более 40 т. В 1962 году Николай Андреевич докладывал:
«Флот станции состоит из судов небольшого тоннажа, моторных и гребных шлюпок. Для выходов за пределы Великой Салмы, в Кандалакшский залив, где станция ведет свои основные работы, используется морской гидрографический, снабженный эхолотом промерный бот «Научный» водоизмещением 36 т и морской бот типа лоцманского «Ломоносов» водоизмещением 22 т. Для работ в мелководных заливах, бухтах и губах имеется рейдовый гидрографический промерный бот «Биолог» водоизмещением 5 т и три открытых вельбота водоизмещением по 3 т каждый».

В 1966 году директор задумал получить для станции настоящий большой корабль, пригодный для работы в открытом море. Довести это предприятие до конца потребовало у него огромного напряжения сил.  Еще в мае 1966 г. по его  просьбе декан биолого-почвенного факультета Н.П. Наумов обратился к ректору МГУ академику И.Г.Петровскому с прошением о приобретении нового судна для Беломорской биологической станции, так как имевшиеся в то время на станции суда «Научный» и «Ломоносов» согласно предписанию Инспекции Морского Регистра подлежали списанию в 1967 году. Предварительно Зенкевич через И.Д.Папанина получил неофициальное согласие Министерства рыбной промышленности о том, что имеется свободный (подготовленный для государства Гана, но почему-то не купленный им) средний Черноморский сейнер водоизмещением около 100 тонн. Приобретение нового судна с баланса на баланс не требовало выделения дополнительных штатных единиц, так как команды судов «Научный» и «Ломоносов» в количестве 9 человек могли полностью обеспечить эксплуатацию нового судна.

Петровский выразил свое согласие и направил соответствующее письмо Министру рыбной промышленности А.А.Ишкову. Переговоры велись около года, но необходимые формальности наконец были улажены, от Министерства рыбного хозяйства СССР было получено извещение о безвозмездной передаче судна.

Рассказывает Галина Ефимовна Самонина

«Я участвовала в перегонке сейнера на ББС. От Москвы до Беломорска мне удалось пройти на сейнере, потом пришлось сойти, потому что моя дипломница из Вьетнама защищала диплом, но была очень слабая девочка, мне пришлось сидеть в рубке и писать за нее диплом. В перегонке сейнера принимали участие и отец Субботина – он был потомственный капитан, и его сын. Я очень просила Алексея Ивановича, чтобы по дороге он остановился посмотреть два монастыря. Но он разбудил меня утром и сказал – посмотри, вон они сейчас скроются за горизонтом, помаши им рукой. Его отец не разрешил делать непредвиденную остановку, это было не положено.

Мы проходили через все шлюзы, которые были еще очень старые, деревянные. С нами был один студент, работавший матросом, и в одном месте на шлюзах он должен был забросить наверх конец, но у него это никак не получалось. Это было довольно высоко, метров шесть, наверху стояла женщина, которая должна была ловить конец. И она так материла бедного парня, что у него ничего не выходит».
Наконец красавец-сейнер прибыл на биостанцию. С его приобретением станция словно поднялась на новый перспективный уровень, как в материальном отношении, так и в отношении исследовательских возможностей. 

Рассказывает Наталья Михайловна Калякина

«Сейнер сошел со стапелей Азово-Черноморской флотилии. Он был первоначально изготовлен для государства Гана, но то ли отказались от него заказчики, то ли наши отношения как-то расстроились. Так или иначе, это было великолепное судно, как по своим ходовым качествам, так и по внутренней отделке: там всюду были медные и латунные детали, панели полированного дерева. По слухам, когда его только спускали для пользования, на нем были комплекты голландского постельного белья, верблюжьи одеяла, турецкие ковры в столовую, кают-компанию и капитанскую каюту. Многое по дороге команда разворовала, но ковры сохранились. Их время от времени вывешивали сушить, это забавно выглядело, когда судно стояло у пирса. 

Капитан Субботин сам был очень порядочным человеком и ничего себе не брал, но на то, что команда подворовывала, смотрел сквозь пальцы – на флоте то было не редкость.

Так вот, сейнер был сделан для государства Гана, которое, как известно, находится недалеко от экватора. Поэтому на нем не было системы отопления, а была система принудительной вентиляции. С вентиляцией боцман справился очень просто: заткнул ее ватником. Что же касается отопления, то и эту проблему для себя лично он решил: взял кирпич, прикрутил к нему проводки и засунул в розетку, так что кирпич раскалился докрасна, и у него в каюте стало жарко, как в бане. Боцман был очень хозяйственный человек, у него ничего не пропадало и ничего, бывало, так просто не выпросишь. А если во время рейса оставишь какие-нибудь мотки лески или веревки на палубе, глядишь, они через некоторое время исчезнут. Но когда было что-то нужно для дела, он всегда извлекал из своих запасов нужную вещь и делился незамедлительно.

Несмотря на свое тропическое происхождение, сейнер начал служить биостанции верой и правдой. Стали возможны не только выходы в Белое и Баренцево моря, как раньше, но и большие настоящие рейсы».

Практика первого курса

Еще одной мечтой директора, вместе с ведущими преподавателями кафедры зоологии беспозвоночных и сотрудниками других кафедр, была организация беломорской практики для студентов, окончивших первый курс биофака, особенно для кафедр зоолого-ботанического направления.

ПРИКАЗ ПО БИОЛОГИЧЕСКОМУ ФАКУЛЬТЕТУ МГУ N 69-Б ОТ 18 МАРТА 1971 Г.
В целях улучшения организации учебной и научной работы, проводимой факультетом на базе Беломорской биологической учебно-научной станции создать при биостанции учебно-научный Совет в следующем составе:

1. Перцов Н.А., директор биостанции – председатель Совета
2. Соин С.Г., профессор – заместитель председателя Совета
3. Качанова-Львова А.А., ассистент – секретарь по учебной работе
4. Лебедев Л.И., ассистент – секретарь по научной работе.

(В Совет также входили Богоров В.Г., Попова Т.И., Никольский Г.В., Кудряшов Б.А., Белоусов Л.В., Федоров В.Д., Беклемишев К.В., Курелла Г.А., Вехов В.Н., Свешников В.С., Самонина Г.Е., Семенова Н.Л., Левицкий В.Н., представители парткома, представители профкома и комитета ВЛКСМ)

НА СОВЕТ ВОЗЛАГАЕТСЯ

1. Разработка и обеспечение программ летней практики и рекомендаций о порядке ее проведения
2. Рассмотрение заявок на рабочие места, поступающие от кафедр факультета и других учреждений и рекомендации о распределении контингента работащих на биостанции по срокам
3. Координация научных исследований, проводимых кафедрами и лабораториями факультета.
4. Разработка предложений и рекомендаций по материально-техническому оснащению биостанции.
5. Заслушивание и обсуждение отчетов руководителей студенческой практики и руководителей научных работ, обсуждение подготовки к печати научных статей, выполненных на базе биостанции.

Общее руководство  работой Совета и контроль  за реализацией предложений и рекомендаций, разработанных Советом, возложить на зам. Декана факультета по научной работе, доктора биологических наук В.Д. Ильичева

Декан биолого-почвенного факультета МГУ, профессор Г.В. Добровольский, 17.03.71

В преддверии организации практики в 1971 году были проведены несколько собраний совместно с представителями факультета, посвященных  состоянию станции, оценке ее готовности к такому серьезному мероприятию.

Рассказывает Александр Борисович Цетлин

«Я приехал на Беломорскую биостанцию МГУ впервые в 1972 году на летнюю практику первокурсников биофака. Это были две первые группы первокурсников, которые сюда привезли. Условие этой поездки было такое, что после двух месяцев практики нужно было остаться на август, в стройотряд. Часть народа все равно, конечно, разъехалась, но я с удовольствием остался и работал здесь. То, что осталось от этого лета и нашей работы – часть «нового» водопровода с верхнего озера. Взамен старой трубы  протянули новую – от озера до водораздела. Дефицит пресной воды очень беспокоил Николая Андреевича. Стройотряд в тот год был очень большой, он целиком занимал Огарки и состоял большей частью из физиков. Из «старших» в стройотряд в августе  приезжал Дима Гуляев,  позже много лет заведовавший лабораторией электронной микроскопии Института биологии развития, Виктор Локуциевский.  В целом стройотряд был смешанный — биологи и физики (Петя Свешников, Леша Грум-Гржимайло и другие). Часть стройотряда (Шурик Носов, Саша Буздин) плавно перетекла потом в Черную Речку, когда Игорь Васильевич Бурковский, замечательный исследователь биологии простейших, сейчас профессор кафедры гидробиологии,  ушел со станции…

Практика  на биостанции идет бесконечно долгие годы. Историй и анекдотов накопилось очень много. Порядок  практики сложился давным-давно.

В  жизни биостанции большое значение имели отношения, которые складывались между студентами и преподавателями. Начиная с 70-х годов на биостанции работал дружный  коллектив преподавателей, они чувствовали себя  очень близкими по духу Николаю Андреевичу и проводили  основной объем практических занятий. Работал педсовет практики, который собирался относительно регулярно и разбирал разные случаи, касающиеся нравственности студентов. Иногда это вызывало недоумение, но в целом производило весьма трогательное впечатление. Была традиция рассматривать практику как продолжение пионерлагеря.

Большой независимости студентов, которая тут реально была, свободе прогулок, свободе работать круглые сутки, свободе самовыражения, эти педагогические мероприятия были как бы противовесом (я с высоты своих нынешних лет могу сказать — необходимым противовесом). Сначала это было обидно, а пока все взрослели, становилось трогательным. Известно было заранее, что все устают к концу практики, и  что к концу июля что-нибудь такое  обязательно случится,  и это случалось, и кого-нибудь изгоняли с практики.  И можно было даже предположить заранее, когда именно это случится. Это было мило и странно, потому что одни и те же люди, которые были в сущности добрыми и хорошими, делаясь начальником практики, считали себя обязанными преследовать тех или иных студентов. Например, Елена Дмитриевна Вальтер, очень милая, доброжелательная  и во всех отношениях  достойная дама, с круглыми глазами рассказывала, как она утром пришла в общежитие и в какой-то комнате обнаружила, что из-под одного из  одеял торчит «нечетное количество ног»! И это наблюдение привело ее в совершеннейшее смятение, хотя ничего нового в человеческой природе вроде  не  было открыто. Были трогательные формулировки на этих педсоветах типа: «один студент был замечен в том, что он шел в сторону леса с такой-то студенткой, нес под мышкой одеяло, и, как было сказано в протоколе, по глазам его было видно, зачем он туда идет». Это было и смешно и грустно и трогательно. Николай Андреевич, мне кажется, скорее всего, относился к этим решениям с большим юмором, но и не дистанцировался от решений педсовета, которые принимали с его участием.

Та группа, которую обвиняли в том, что она ходит в лес с неправильными глазами, прославилась еще и тем, что они перекупили овечку, которую начальник практики Е.Д. Вальтер присмотрела для нашей столовой в Пояконде. Овечку перекупили, привезли живой на биостанцию и прутиком погнали на Биофильтры на заклание, что вызвало страшное раздражение преподавательского коллектива. В результате была изгнана целиком вся группа каф. зоологии беспозвоночных, включая тишайшего Леонарда Полищука, сейчас известного эколога».

Рассказывает Владимир Васильевич Малахов

«Я не скажу, что всегда был лоялен к Перцову: каюсь, допускал всякие нарушения беломорской дисциплины. Вопиющие нарушения были связаны с пением в бочку, и я был инициатором такого пения. Разлагал студентов, будучи аспирантом, это был курс Цетлина.

Пить спиртное у нас было не очень принято, хотя просто потому, что это было дорого: водка стоила 3 рубля 62 копейки, это было много для наших тощих кошельков. Дури своей хватало без водки. Петь в бочку пошли абсолютно без всякой водки: так нам было хорошо от самих себя, от беломорской обстановки, что надо было самовыразиться. Это был курс Цетлина, а я был аспирантом. Всю ночь они сидели у меня на веранде, пели и пили чай, а утром захотелось еще добавить хорошего настроения, ну и пошли петь в бочку.

Когда я закончил университет и поступил в аспирантуру, то почти сразу же стал вести занятия у студентов. Первая моя группа были биофизики биофака. Это была большая группа, им давали двух преподавателей, их привозил Курелла. С ними я и пел в бочку: попел – и пошел вести занятия. Конечно, нарушение дисциплины, но мелкое. Крупных не было».

аука или строительство?

В начале 70-х годов все шире разворачивающееся строительство требовало от директора все больше сил и вовлеченности в процесс. В эти годы начала формироваться ситуация, которая была позднее обозначена участниками событий как «конфликт с научными сотрудниками».

Пытаясь разобраться в этой проблеме, автор книги столкнулся с самыми разнообразными мнениями, и не считая себя вправе быть судьей в столь сложном вопросе, предоставляет слово только очевидцам, либо тем, кто имеет право высказаться на этот счет благодаря многолетней работе на ББС. Поскольку воспоминания всегда несколько хаотичны и обрывочны, тем более, если это воспоминания немолодых людей, то, чтобы придать им некоторую структуру и достаточно полно осветить проблему, автор разделил эту главу на несколько подглавок. Они представляют собой вопросы, на которые отвечают непосредственные участники событий на ББС.

Каковы были условия  на ББС для научной работы?

Из «Справки о Беломорской биологической станции МГУ», направленной в комиссию ректората МГУ 8 августа 1971 г. :
Научная работа станции ведется научным персоналом (5 человек) по проблеме «Теоретические основы использования и воспроизводства биологических ресурсов Белого моря». В основном плане этой же проблемы ведут исследовательскую работу и научные сотрудники кафедр МГУ, проходящих учебную и научную практику на станции. С введением в эксплуатацию аквариального корпуса появились широкие возможности постановки ряда экспериментальных работ широкого профиля, особенно физиологического и биологического».

Александр Борисович Цетлин, доктор биологических наук, профессор кафедры зоологии беспозвоночных МГУ, директор ББС МГУ с 2005 г.

«Научная история биостанции – здесь  есть два аспекта. Первый – это научные исследования, выполненные на биостанции как сотрудниками собственно станции, так и сотрудниками и студентами кафедр, факультетов и различных научных учреждений всеми вместе, и  второй, конечно,  гораздо более ограниченный аспект – результаты научной деятельности горстки   сотрудников биостанции, постоянно здесь работающих.

Однако, даже и в последнем случае были сделаны очень интересные, важные для истории отечественной биологии работы.
Это небольшая группа сотрудников, которые  на первых порах были с одной кафедры – зоологии беспозвоночных, появилась исторически, насколько я знаю, примерно в одно и то же время, Н.М.Калякина, Т.Л. Беэр и Н. Л. Семенова.  Нужно было определить темы их работы, и Лев Александрович (опять же знаю только по рассказам), почесав свою большую голову, долго не думая, дал им всем задания исследовать биологию массовых видов беспозвоночных на литорали – эта будет заниматься пескожилом, эта звездой, эта макомой, бокоплавом,  и прочее. В целом замысел удался, исследования, конечно,  оказались гораздо шире и некоторые, как мне кажется,  и сейчас актуальны.
Это, например, работы Елены Александровны Чусовой (сейчас она директор Тимирязевского музея) – первые, сколько я знаю  в нашей стране работы по анализу количественного распределения мейобентосных гарпактицид, работы И.В. Бурковского по фауне инфузорий, интересные работы по кардио-физиологии беспозвоночных и рыб,  очень тщательные работы по биологии  массовых видов бентоса на литорали (Т.Л.Беэр, Т.А.Бек, Н.М.Калякина, Н.Л.Семенова). Обязательно нужно упомянуть работы под руководством Н.Л.Семеновой и К.В.Беклемишева по бентосу Белого моря — целая  вереница специалистов была воспитана на этих работах —  О.И. Малютин, Н.В. Валовая, Валентина Иванова, Марина Сафронова, и другие. Я боюсь, что всех не смогу так сразу перечислить. Позже были работы по распределению ихтиопланктона (Ю.Б. Бурыкин, Е.А. Бурыкина), замечательные работы Г. А. Колбасова по жизненным циклам и систематике ряда групп ракообразных (они, кстати, замечены не только узким научным  сообществом, но и получили университетские премии), работы Т.А.Бек по структуре литоральных сообществ. Сейчас  с новым поколением исследователей,  тем стало больше и они шире, от морской микологии до молекулярной систематики и микроанатомии. Перечень и список конечно не полные, то, что пришло сразу  в голову, многое интересное  наверняка упущено.

Что касается  характеристики научных исследований, проведенных за эти 70 лет на биостанции в целом – то это просто необозримая тема.
Об ихтиологии  — здесь были получены интересные результаты электрофизиологами, по кардиологии, были работы ихтиологов, которые создали фундамент, позволивший перейти к созданию марикультуры морских рыб. Были очень хорошие работы  ихтиологов — эмбриологов, 
Потом работы, посвященные исследованию механизмов морфогенеза в первую очередь Белоусова.  Это только начало  большого списка. Исследования морфологии, систематики, сравнительной эмбриологии беспозвоночных и пр. Мы сейчас готовим сборник материалов по истории научных исследований на биостанции. Уже сейчас есть замечательно интересные (для меня, во всяком случае) материалы».

Николай Николаевич Марфенин, доктор биологических наук, сотрудник кафедры зоологии беспозвоночных биологического факультета МГУ

«Несмотря на большое внимание, которое уделялось на ББС учебной практике, научная составляющая тоже всегда здесь присутствовала, без нее немыслим был учебный процесс, поскольку он не кончался на практике третьего курса: следом идет сбор материала для курсовой и дипломной работ, потом аспирантура. Научная работа вырастала из учебной. Вчерашний дипломник приходит сюда аспирантом и он хочет работать здесь, и тут начинается конфликт. Конфликт вполне объективный: чтобы здесь хорошо работать по науке, нужны значительно лучшие условия. А их здесь не было. Единственные, кто смог себе здесь организовать неплохие условия для научной работы, была кафедра ихтиологии. Соин Сергей Гаврилович, заведующий кафедры, был заместитель декана, и он смог сделать так, что его лаборатория смогла здесь как следует развернуться: у них был каток, у них были круглогодичные научные работы, у них был сильный коллектив».

Владимир Васильевич Малахов, член-корреспондент РАН, доктор биологических наук, профессор, заведующий кафедрой зоологии беспозвоночных биологического факультета МГУ

«Конечно, станция создавалась в основном для учебной работы, и чтобы научная деятельность здесь осуществилась, она должна быть особого рода. Но я сам здесь руками сделал очень много и получил много принципиально новых вещей. У каждого серьезного научного сотрудника есть что-то, что до него не было известно, и он это открыл. Это даже не описание нового вида, а именно открытие новой дороги, по которой пошли за тобой другие исследователи. У меня такая дорога открылась именно на ББС, и думаю, в другом месте этого бы не получилось.

Николай Андреевич всегда это понимал, строя станцию прежде всего для научной работы и учебной практики».

Что важнее на биостанции – практика, наука или стройотряд?

Николай Николаевич Марфенин, доктор биологических наук, профессор кафедры зоологии беспозвоночных биологического факультета МГУ

«Вся инфраструктура станции работала на осуществление практики и научных исследований. Всегда была ревность, противодействие между тремя составляющими: практика, стройотряд, научные исследования. Этого не могло не быть, это естественные противоречия, без которых не бывает ни одной жизненной ситуации. Но это был не серьезный конфликт, а игрушечный. Все чувствовали, что стройотряд – это любимое детище Николая Андреевича: он с ними больше времени проводит, с ними песни поет и прочее. Они были ему нужнее, чем остальные, но это могли почувствовать только те, кто с директором общался не год, не два, а много лет подряд. И часто стройотряд видел воодушевленного, привлекательного Перцова с огнем в глазах, или сурового, но справедливого и сильного руководителя, и никакого иного директора себе не представлял. Но я-то видел, что это ему дается как актеру на сцене: может быть, и нет сил, и не хочется уже, а надо. Он ведь не всегда был на подъеме сил, но с этими детьми, приехавшими на биостанцию, он всегда должен был отдаваться полностью. Им не скажешь сухим тоном, как научным сотрудникам, что нужно что-то сделать – и все. Здесь нужно было воодушевлять, объяснять, заново рассказывать и показывать все, включая технику безопасности.

Это одна составляющая – стройотряд, а другая – практика. И практика была главным событием для всех на кафедре, включая и Николая Андреевича. Приезд практики все себе подчинял, жизнь на биостанции перестраивалась под нужды практики. 1 июня – начало учебной практики. До того прибывает комиссия с факультета в составе замдекана и его свиты. И начинают проверять: так, здесь крыша протекала – поправлено? Столовая – готова к приему студентов? Оборудование в лабораториях – на уровне, все ли починили? Все это Николай Андреевич должен был организовать и организовывал каждый год.

Потом приезжает практика – все встают на уши, студентов надо разместить, организовать занятия, выдать оборудование. Если бы не было этого решающего момента, то многое не успевали бы сделать, не доходили бы руки, а тут – хочешь не хочешь, можешь не можешь – будь готов к определенному сроку. Если наблюдать годами, то видно, как к приезду практики станция каждый раз пробуждается, мобилизуется, принимает на себя это тяжелое бремя, и это воодушевляет всех. А потом три месяца проходит, и наступает период релаксации.
Практика год от года расширялась, пока не достигла в конце 60х  годов предельного объема. Учебный корпус поставили, домики для преподавателей – и все, уже насыщение произошло.

Были объективные условия для роста биостанции. Пропорция учебных, научных работ и строительства здесь была гармоничной по сравнению с другими биостанциями. Там все было хаотичнее. А здесь разумно все было организовано Николаем Андреевичем. Биостанция растет, хорошеет, все лучше становится, все очень хорошо продумано. И стройотряд есть для больших работ, так что это дополнительный стимул для роста и благоустройства биостанции. Взять хотя бы Картеш. Эта биостанция меньше, она создана на академические деньги, присутствует только одна цель – научная работа. Есть коллектив, который обязан заниматься определенными работами, там нет раздвоения на учебный и научный процесс. Поэтому там все проще, по-другому устроено и полностью зависит от того, нужна она зоологическому институту или нет. Ее существование было непропорционально вложениям.

Николай Андреевич делал много и для улучшения условий работы научных сотрудников. Аквариальный корпус был создан не для учебных, а именно для научных целей, и Николай Андреевич понимал это прекрасно. Он вложил в него душу, он сделал морскую протоку, водопровод, отопление. Протока с полиэтиленовыми трубами – это мало тогда где было. И там действительно начались серьезные работы – ихтиологи, физиологи животных, наша кафедра туда стала проникать. Прекрасные, роскошные были по тем временам условия – это начало 70-х. Но тут стало срабатывать это различие в организации кафедр. Если кафедры основаны на лабораториях, там есть заведующий, которому все подчинены, есть коллектив, и осваивание ресурса идет успешно. А если одиночки, как мы – то оказывается, проще на верандочке. Ресурс осваивается значительно хуже. Мы как цыгане: их можно поселить в доме, а они все равно поставят шатер. Так что для научной работы тоже было все сделано»

Ученые мужи

Беломорская биологическая станция МГУ была основана по инициативе и силами кафедры зоологии беспозвоночных, поэтому через нее прошел ряд ярких представителей этой кафедры, безусловно формировавших задачи научной работы, обстановку, стиль общения в этом месте.

Не имея задачи охватить все значение этих корифеев для науки того времени, для учебного процесса биологического факультета Московского университета, хотелось бы в этой главе дать хотя бы небольшое представление о них как о личностях, запечатлеть отдельные моменты их пребывания на станции.

Профессор Лев Александрович Зенкевич, впоследствии член-корреспондент и академик АН СССР, ставший первым заведующим кафедры зоологии и сравнительной анатомии беспозвоночных после реорганизации Института зоологии Московского университета в 1931, бесспорно, занимает в этой блестящей когорте первое место. По его заданию, его учениками была организована первая экспедиция, определившая место будущей ББС. Он самолично вбил заявочный столб 10 августа 1938 года на берегу Великой Салмы. В течение 40 лет, до своей кончины в 1970 году, Зенкевич руководил не только работой кафедры, но и научными исследованиями на ББС. Тех, кто интересуется фактами весьма причудливой, в соответствии с законами того времени, биографии Льва Александровича, а также его вкладом в отечественную науку, можно отослать к книге В.В. Малахова «Пока горит свеча» (Товарищество научных изданий КМК, 2006 г.).

За глаза его иначе не называли, как «Лев», и это имя ему удивительно подходило. На биостанции, как и на кафедре, он  всегда был фигурой номер один, что вполне соответствовало как масштабу его личности, так и врожденной манере поведения. Это был человек, крупный во всем.

Рассказывает Николай Николаевич Марфенин

«Достаточно было на него посмотреть, чтобы проникнуться чувством глубочайшего уважения. Он был такой глыбой: поворачивался всем телом,  держался прямо, говорил звучно, хорошо поставленным голосом. И организовать научные работы он умел как никто. Со временем, даже не сразу при его жизни, стало ясно, какой он был глыбой и в плане организации научных работ. Тем не менее, он стал академиком уже в последние годы. Когда я поступал на биофак, это был профессор Зенкевич, когда заканчивал – уже академик. Всего 5 лет прошло между этими двумя событиями. В Москве в это время прошел международный океанографический конгресс, на котором он играл ведущую роль, и был признан ведущим, если не главным океанологом в мире. К тому времени он получил Ленинскую премию за свою книгу по биологии моря. Он не был членом партии, это тоже надо учитывать, что затрудняло карьеру.

Его связи, его вес играли большую роль в организации и  работе биостанции. Зенкевич при университете создал совет по комплексному исследованию океана, который работал в общеуниверситетском масштабе. И поэтому университету передали более крупное судно, которое сначала называлось «Московский университет», потом «Академик Петровский». Его сначала делали для других нужд, но потом переделали для океанологических исследований на Дальнем Востоке. Судно переоборудовали для научных целей, на нем были совершены многие масштабные исследования.

Авторитет Зенкевича был очень велик и никем не оспаривался. Николай Андреевич всегда признавал его полное лидерство, считал его своим учителем. Когда Лев Александрович приезжал на биостанцию, его встречали в Кандалакше, чтобы он там сразу пересаживался на корабль. Это называлось ВИП-встреча в порту.

Лев Александрович был в курсе всего, что происходило на биостанции, и Николай Андреевич в первую очередь с ним советовался по всем вопросам. Даже эта почти легенда, когда академик Петровский вызвал Николая Андреевича на отчет и вместо того, чтобы слушать его доклад, попросил просто поаплодировать ему – конечно, такая история могла произойти только с подачи заведующего кафедры академика Зенкевича».

Рассказывает Александра Александровна Качанова

«Лекции Зенкевич читал великолепно, об этом много сказано, не с кем даже  сравнивать. Нужно было видеть только это зрелище – «Лев идет на лекцию».  Торжественно, всегда в сопровождении нескольких ассистентов, на лекции всегда сидят и слушают несколько человек в белых халатах с кафедры. Милочка, его личный  лаборант, готовила для лекции препараты и таблицы, все было безупречно продумано, организовано. Старая аудитория в университете на Моховой была в виде амфитеатра, и она очень ему соответствовала, он выходил, как знаменитый актер или певец. Тем не менее на лекции царила вполне демократическая атмосфера, студенты задавали вопросы, он отвечал. Он был как Пушкин, наше солнце, наше все.

На Белом море Лев Александрович принимал всегда участие в общественных работах, строил и расчищал вместе со всеми.  Ему построили в удобном месте с видом на море домик, он приехал с женой, и мы этот домик ему торжественно сдавали».

Как Л.А. Зенкевич относился к биостанции? Об этом говорят не только воспоминания, не только те усилия, которые он предпринимал для организации и оснащения станции, но и его собственные заметки в «Книге отзывов о работе Беломорской биологической станции МГУ». В отличие от большинства записей, носящих торжественный, восторженно-хвалебный характер, строки Льва Александровича напоминают дневниковые заметки – настолько в них много личной интонации, личных эмоций – не только гордости, но и горечи, что не все принимают это начинание, и грусти, что здесь приходится бывать нечасто, и сожаления о быстро уходящей жизни…

12.08.1954
«Было трудно наше время первое», но энтузиазм молодежи и в основном громадная потребность в своей базе для работы с морской фауной вдохнули в это начинание большую жизненную силу. Ни вторая мировая война, ни равнодушие начальства( подчеркнуто Л.А.) не смогли сломить молодой росток, и несмотря на скудно оборудование, и отсутствие средств, с двумя штатными должностями станция продолжала существовать, и 2-3 десятка студентов из Московского университета и других ВУЗов оглашали своими голосами и звонким смехом скалистые берега Салмы. Не хватало одного – энтузиазма и самоотверженности человека, отдавшего станции все свои силы. Но явился и такой человек, и в 1951 году началось создание на Салме станционного городка. Станция поставлена на фундамент человеческой энергии, осознания большого научного дела, советской действительности. Теперь уже ничто не сможет сломить нашу Беломорскую биологическую станцию. Л. Зенкевич».

11.08.1954
«Со 2 по 12 августа прожил и поработал на ББС. Это были лучшие дни за весь год. Нигде нет такого душевного покоя,  такого отдыха от московского сумбура, такого полного наслаждения природой. За 2 года моего предыдущего посещения здесь произошли разительные перемены, сейчас это целый городок. А что будет еще через два года? Это будет так же замечательно, как и сейчас по сравнению с 1952 годом. Л.А. Зенкевич»

24.07.1956
«Прошло 2года. «Младенец» превращается в «юношу». Через год  ББС станет сильным мужчиной в расцвете юных лет. Здесь все в росте и за 2 года много нового. За 18 лет станция пропустила не менее 300 человек, за следующие 5 лет она пропустит еще 250 человек. Л.А. Зенкевич»

12 АВГУСТА 1959 ГОДА
«Эти близкие сердцу места – скалы, валуны, сосны, багульник и черника… И никогда еще не хотелось с такой силой вернуться к этим гостеприимным берегам. 20 лет живет наша ББС и проживет еще и дальше большую и прекрасную жизнь, создавая новые и новые кадры влюбленных в море, влюбленных в север.
Л. Зенкевич»

В неурочное время

Есть две совершенно разные биостанции:

ББС ЛЕТОМ и в начале сентября, когда идет практика, приезжают студенты и стройотряд, научные сотрудники биофака МГУ и других факультетов, подводники, фотографы и художники, многочисленные гости станции – И ББС ОСТАЛЬНЫЕ 8 МЕСЯЦЕВ, когда на ней остаются постоянные сотрудники, да и то не все, директор и отдельные визитеры, приезжает зимний стройотряд. Возникают неожиданные ситуации, случаются необыкновенные истории, испытываются нетривиальные ощущения и наблюдаются непривычные картины. Этой, оборотной, стороне биостанции посвящается отдельная глава.

Рассказывает Михаил Федорович Шемякин

«В конце 50-х годов летом на станции было человек 8-10, зимой —  двое -трое. Гостил художник Кибардин, который приезжал регулярно на ББС в разное время года, чтобы писать пейзажи. Он обожал эти места. Мы как-то осенью ходили с ним и Мишей Мина в поход с двумя ночевками. Николай Андреевич разрешил нам отлучиться, и мы доехали на вельботе до Пояконды, а потом пошли пешком в лес вдоль длинной губы, в верховьях которой стоит Черная Речка. Мы нашли только что убитого разделанного лося, услышали лай собак, увидели, как убегают люди. В то время за отстрел лося без лицензии давали 15 лет тюрьмы.

А зимой, будучи там во второй или третий раз, я совершил геройский безумный поступок. Я стрелял уток, и попадались иногда крупные гаги, очень вкусные. В полынье, когда я перешел через Киндо мыс, плавали утки-морянки. Среди них я увидел какую-то незнакомую утку и подстрелил ее. А было уже очень сильное отливное течение, и утку понесло водой в горловину, куда стекала эта вода. Я бегу по кромке льда за ней. В горловине был бурун, где вертелись льдины, довольно большие. Одна из них была метра 3-4 в диаметре и довольно толстая, но меня, конечно, она бы не выдержала. И я, не думая, подсознательно, прыгнул туда, сделал два или три шага по льдине, схватил утку, несущуюся в потоке воды, и выскочил обратно, не успев погрузиться в воду. Когда я оказался уже на берегу и понял, что я сделал, меня озноб пробрал, хотя я весь вспотел в ватнике от таких упражнений. Шансов погибнуть было – 99 из ста.

Оказалось, что рисковал я не зря. Это была малая или сибирская гага, которая обычно гораздо восточнее гнездится, а западнее полуострова Таймыр, как считали раньше, не появляется. Я же обнаружил ее гораздо западнее, что было небольшим, но настоящим зоологическим открытием». Охотиться на биостанции можно было до лета 1958 года, хотя данный отстрел птицы с зоологическими целями все же нельзя рассматривать как охоту.

А вот ловля рыбы всегда была не только одним из любимых приключений обитателей биостанции, но и серьезным подспорьем в скудном рационе. Ловили в салме и летом, но настоящая добыча начиналась тогда, когда рыба идет на нерест, а это случается зимой и осенью. Впрочем, иногда рыбу не ловили, а покупали: свежая навага, корюшка или сельдь у местных жителей были, по московским понятиям, очень дешевы, закупали помногу.

Рассказывает Татьяна Лазаревна Беэр

«Зимой питались одной картошкой – ее здесь сажали, осенью копали и убирали в подпол – там, где планерка, был подпол. Но картошку берегли до приезда зимнего стройотряда.

Зато зимой навага идет на нерест. Несколько раз мы переходили салму —  там кордон Городецкий, и нам давали полные рюкзаки свежей наваги. Шли по льду на лыжах. Иногда шли прямо от креста, хотя это было опасно: один сотрудник даже утонул, когда пошел там. Николай Андреевич шел впереди с пешней, а если она проваливалась, то обегал ее. Шли следом друг за другом, он не разрешал близко подходить. А если замерзло еще плохо, он велел идти не за ним следом, а в отдалении. И так переходили на Великий. Там обычно были рыбаки, которые ловили рыбу и продавали нам. Мы закупали много, клали в рюкзаки и тем же путем шли назад. Навага вся была свежая, полная икры».
Зимой времени на розыгрыши и «подставы» было почему-то больше. Самая прославленная – с колоколом, который стройотряд решил подвесить в директорском санузле.

Рассказывает Наталья Гарина

«Была отдельная разборка по случаю, что мы колокол повесили в сортир директора. Ясен пень, директор колокол видел. А Ксюша увидела колокол и с нами решила разобраться: сказала, что она уронила деньги в очко и теперь их надо оттуда поднимать – тем, кто колокол повесил.  Мы сказали: «нет, ты уронила – ты и доставай». Мы-то не пошли, но желающих пошарить с фонариком в сортире директора оказалось немало. Удовольствие получили многие.

Рассказывает Ксана Кособокова( Перцова)

«Зимой в стройотряде я была казначеем. Живу я в общежитии со всеми, но как-то пошла к родителям, и по дороге решила зайти в клозет, где Наташа Гарина и Лиза Тихонова повесили колокол-рынду. Темно, ночь и расчет на то, что первый, кто пойдет в клозет, ударится об нее головой и поднимет страшный шум. Но я увидела эту рынду несколько раньше, поняла, чьих рук это дело и решила как следует отомстить. Денег у меня тогда с собой не было, но я вбегаю в общежитие вся в слезах и начинаю рыдать. Мои подруги Маша и Лена Саранцева спрашивают, а я как бы не могу говорить от слез, но наконец произношу, что пошла в наш туалет, а там кто-то повесил рынду, и я от испуга  уронила деньги в дырочку. Девчонки говорят: «Ну что ты переживаешь, ведь зима, там все замерзло, сейчас достанем». А мне надо, чтобы не лучшие подруги туда шли, а те две поганки. А те мнутся.

Но наконец выясняется, что они повесили рынду в директорский туалет. Собралась целая делегация, из них часть мальчики. С фонарями – темно, зима, и все идут в директорский туалет. Я продолжаю реветь : «Ой, не могу, не пойду». Они меня туда ведут, смотрят, ничего не находят, и тут я смываюсь, чтобы не побили».

Новичкам на станции иногда приходилось трудновато, особенно без соответствующих инструкций опытных людей.

Рассказывает Лера Майорова

«Когда мы с Володей только поженились, я впервые приехала на биостанцию зимой. Володя поставил меня на такую работу – вырезать скобки из жестяного листа. Мне выдали огромные рукавицы, огромный лист жести, огромные ножницы. И нашли местечко на пилораме, а там было страшно холодно. И к тому же темновато. Где-то далеко работает пилорама, люди о чем-то переговариваются, а я на столике уныло режу этот ставший еще более твердым лист жести. Володя несколько раз на дню забегал ко мне – прошло месяца полтора с тех пор, как поженились, и мы были неразлучны – с большой катушкой с проводами на плече – бухтой – и спрашивал, как я. Я мужественно отвечала, что все нормально, но в душе проклинала все на свете и думала, что я иначе себе представляла и ББС, и семейную жизнь, чем три дня холода, темноты и страшных усилий на морозе по резке жести. А потом мы вечером пошли в гости к Николаю Андреевичу, Володя меня представил. И в конце разговора я робко так спрашиваю: а что, совершенно необходимо резать скобки именно на морозе? Николай Андреевич ужаснулся, что я так работаю и приказал немедленно выделить мне теплую комнату в одном из лабораторных корпусов, где я благополучно и доработала свой срок».

Рассказывает Михаил Федорович Шемякин

« Приехав на ББС, я буквально влюбился в эту северную природу. Там она особенная, необыкновенная. В тот год, когда я приехал на биостанцию впервые, Великая Салма не замерзла во многих местах, там сильное приливное-отливное течение, и образовались промоины, вокруг которых зимовали утки. А я уже тогда был не только страстным натуралистом, но и охотником, много стрелял, тем более что нужно было подкармливать жителей биостанции ( в то время территория ББС еще не входила в заказник). Утки-морянки, как называют их местные, были очень невкусные, водянистые, с запахом рыбы. Однако для меня важнее, чем добыча, была возможность наблюдать огромное количество птиц в естественных условиях, это воспринималось как подарок судьбы.

Были и другие встречи. Как-то я в сумерках возвращался с охоты на уток, и мне нужно было пересечь мыс, поросший лесом. Шел по едва заметной тропике, без фонарика, не знаю уж, как не сбился с пути в темноте. И вдруг услышал ворчание рыси. Это было очень громкое недовольное ворчание, совсем близко. Мне стало немного не по себе, но у меня с собой всегда были пули и картечь, я зарядил ружье. Но не стал пытаться преследовать зверя, устал уже, хотя ворчанье возникало несколько раз недалеко от тропки.

Утром я сплю, потому что помню, что вставать мне нужно где-то часов в 10,  снимать хроматограмму. Сквозь сон слышу бешеный лай собак.  У каждого рабочего там была собака, и они их не кормили, они сами себе добывали пищу в лесу. И наверное, они-то самый большой вред и приносили местному зверью. Лай собак был по дичи, совсем иной, чем сторожевой.

Шум сильный, собак много на станции. Я высунул нос наружу, но под утро ударил мороз и мне не хотелось вылезать из тепла, подумал: «На кого они там могут лаять? Какую-нибудь белку спугнули…» А когда потом встал попозже,  Андрей Павлович позвал меня: «Миша, посмотри, кого я добыл». И я вижу огромных размеров рысь, уже окостеневшую. В холке она доставала мне до пояса, а длина с хвостом у нее была метра два. Весила она килограммов сорок. Рысь сидела на дереве, когда рабочий ее застрелил, но он  удачно выстрелил – пуля снизу прошла прямо через сердце, а то, если бы ее только ранили, она бы натворила дел… Мне стало с одной стороны очень обидно, что я упустил такого зверя, а с другой я порадовался, что не встретился с ним в темноте».

Кульминация или начало конца?

В конце 70х на биостанции было уже завершено строительство  основных крупных объектов биостанции, а также множества средних и мелких, которые были, может быть, менее заметны, но без которых невозможно было обеспечить нормальное функционирование практики, научных сотрудников и стройотряда.

10 августа 1978 года было со всей возможной в тех условиях пышностью  отпраздновано сорокалетие ББС.

В докладе, который сделал на юбилее Николай Андреевич Перцов, в первую очередь было уделено внимание его учителям и предшественникам. Он подчеркнул особую роль Московского университета в развитии отечественной науки, ее стремление к решению глобальных задач одновременно с «единением чистой науки с практическими приложениями». Директор говорил об особом типе университетского ученого, «общественного деятеля с широким кругозором, фундаментальным специальным образованием, сочетающего научные труды с большой общественно-организационной работой». К таким людям он причислял  К.Ф.Рулье, Н.А. Северцова, А.П. Богданова, Г.А. Кожевникова, И. И. Месяцева и, конечно, своего учителя Л.А. Зенкевича. Николай Андреевич рассказал о том, как воплощалась в жизнь идея Зенкевича о создании университетской  морской биологической станции на берегу Белого моря. Было отдано должное и первым директорам биостанции, его предшественникам, и первым строительным отрядам, и доброжелательному отношению к станции тогдашнего декана биофака С.Н. Яшкова.

«Оглядываясь назад, нельзя не вспомнить людей, которым станция обязана своим становлением. Это первые ее работники, ныне покойные И.С. Афанасьев и А.П.Никифоров, сохранившие станцию в военные годы, строители Ф.С. Никифоров, В.Д.Бобылев, Р.М.Лангуев, А.П. Никонов, большой друг станции и ее «архитектор» — художник Г.В. Кибардин, и другие: первый капитан А.И.Субботин, механизаторы Н.А. Чернов, Л.С. Титов, Н.П. Печкин, старейшие работники станции В.Н. Левицкий, Н.Д. Нифакин, Т.А. Карпеш, В.Я. Корнилов, Л.А. Меньших, А.Ф. Таурьянин, В.Е. Вакулин, В.С. Ерофеев и другие. Много сил и энергии в течение долгих лет отдали организации учебной и научной работы на станции ее лучшие сотрудники Е.М. Майер, Н.М.Перцова, Н.Л. Семенова, Т.Л. Беэр, Н.М. Калякина, Т.А. Бек, а в последние годы – ее молодые сотрудники Н.В. Андреева,  Л.П. Цыганкова, Н.А. Плотникова, Н.С. Гарина. Навсегда вписаны в историю биостанции имена ее научных опекунов и руководителей, воспитавших сотни молодых исследователей высокой квалификации – Л.А. Зенкевича, В.А. Броцкой, Я.А. Бирштейна, Г.Г. Абрикосова». Директор уделил немалое место и вкладу в развитие биостанции стройотрядов, подчеркнута роль особо выдающихся их представителей.

Особо было сказано и о достижениях науки на биостанции. «В течение последних лет на базе 10-летнего плана развития научной работы на биостанции проводились разносторонние комплексные исследования…по изучению биологии массовых видов беспозвоночных животных – их распределения, поведения, закономерностей роста, размножения, трофических связей, миграции, сезонных и годовых изменений численности и биомассы… Новым в работе станции в последние годы является осуществление широкой программы экспедиционных исследований по выяснению биологической структуры Белого моря — на видовом и биоценотическом уровнях. Эти исследования позволил обосновать новую концепцию о структуре водоема – о трехслойной гидрологической структуре Белого моря, выдвинутую К.В. Беклемишевым». Было уделено внимание и исследованиям по другим специальностям, проводившимся в то время на ББС. В конце директор выразил надежду, что весь коллектив сотрудников ББС, сотрудников биологического и других факультетов МГУ «готовы и впредь отдавать все силы делу совершенствования учебного процесса, развития и преумножения успехов советской науки о море».

Упоминая людей, внесших вклад в развитие биостанции, директор был щедр, стараясь никого не забыть, выделял заслуги и не поминал худого, которого было немало за эти годы. Когда читаешь сегодня этот доклад, даже имея в виду чрезмерную «комплиментарность» любой юбилейной речи, все же нельзя отвлечься от ощущения, что он как будто прощался с теми, кто прошел через биостанцию, примиряясь с ними перед расставанием, хотя до его ухода было еще целых девять лет…

С.Э. Шноль в своем очерке в журнале «Природа» назвал сорокалетие ББС «кульминацией» истории биостанции.

«Плотный, «заматеревший» Перцов в строгом чёрном костюме с колодками орденов был не очень похож на стройного бледного юношу первых лет. На посвящённой юбилею конференции он выступил с большим докладом. Выступали преподаватели разных факультетов университета и сотрудники ББС. В красиво освещённых морских аквариумах жили своей жизнью гребневики, губки, медузы, актинии и полихеты.

Праздничные столы для почти двухсот человек были установлены перед зданиями лабораторий. При первом тосте салютовали стоявшие на рейде корабли, полетели с шипением и свистом морские сигнальные ракеты. Яркую речь-тост сказал директор дружественной биостанции Зоологического института АН СССР «Картеш» Владислав Вильгельмович Хлебович. На празднике были почётные гости – первооткрыватели (студенты 1938 года, вбившие заявочный столб на месте ББС). Пел песни стройотряд, пели все, дирижировал Перцов…»

Детство на биостанции

Кроме мира взрослых с его тревогами и проблемами, на ББС был совершенно особенный мир – детей, которые много времени проводили на Белом море, потому что их родители работали на биостанции. Первым таким ребенком была дочка Николая Андреевича и Натальи Михайловны Ксана.

Рассказывает Наталья Михайловна Перцова

«Когда Ксана была совсем маленькая, около года, только начала ходить, у нас были студенты 3-го курса и еще студенты из Питера, очень милые девочки. Это был конец августа, уже темно вечерами. Ребенка укладывали спать, а сами собирались в правом крыле эмбриологического корпуса. Девочки очень хорошо играли на гитаре, мы пели песни. Каждые десять минут кто-нибудь выходил тихо и шел к двери и прислушивался: не орет ли малыш? Тихо – шли обратно, и веселье продолжалось».

Рассказывает Ксения Кособокова (Перцова)

«Первые мои воспоминания – 5-6 лет, и они связаны с биостанцией. Тут жили завхоз и его семья, у них была девочка Галя. Напротив входа в наш дом была большая яма с водой, и мы с Галей играли, бросая в нее игрушечные лейки. Потом палками доставали их. Яма была узкая, длинная и вся заполненная водой. Одеты мы были очень тепло, на мне была шуба, шапка, неповоротливые от множества одежек. И вот я свалилась в яму сама, а Галя меня палкой прибила к берегу. Это мое самое первое воспоминание – как я плаваю на спине в этой яме, надо мной небо, которое поворачивается вместе со мной.

Еще помню старый дом, небольшой, бревенчатый, без внутренней отделки, что немного страшно для ребенка. Была комната, перегородочка и кухня с печкой, а там папина комната и наша. Помню: я просыпаюсь в темноте – никого нет. «Мам, попить!». Нет ответа. Мне очень страшно, я вылезаю из кровати, вся дрожу от холода, потому что укрыться ума не хватает, смотрю на кухню через щели в двери, там кастрюли страшно мерцают. А родители ушли петь песни на крест.

Третье воспоминание наполовину навеяно рассказами взрослых: я тоже проснулась, родители опять ушли песни петь на крест, я подождала, потом заревела страшным басом, надела сапоги и телогрейку ( мама мне сшила маленькую), шла по биостанции и громко ревела, так что кто-то меня подобрал в районе волейбольной площадки.

Ребенком я воспринимала станцию совершенно естественно, как второй дом, где мы проводим лето. Слова «дача» я вообще не знала, меня иногда на лето подкидывали маминым тетушкам. Там я страшно скучала, потому что многое запрещалось. А на станции было ничего не страшно, все было интересно, можно было придумать много разных занятий. Я не помню, чтобы мы играли в прятки или казаки-разбойники, нам и так было интересно: то собирали камушки, то веточки, то рвали цветочки. Мы очень поздно узнали, что нельзя собирать цветы на биостанции. Однажды нас взяли в заповедник, там я попала на цветущую лужайку и тут же, как косилка, стала методично ее обрабатывать, хищнически срывая все, что попадалось под руку. Тогда-то мне кто-то объяснил, что цветы рвать не надо, потому что они, во-первых, гораздо красивее, когда растут, а во-вторых, их здесь очень мало.

На станции не было подорожника и одуванчиков, и в городе я удовлетворяла свою страсть, срывая одуванчики на высоких ногах – это было такое удовольствие!

А здесь были экскурсии на острова, и там попадались редкие цветы, орхидеи, они могли быть совсем некрасивые на вид, но я все срывала.
Галина Дмитриевна Успенская, однокашница папы, когда приезжала с практикой, то обязательно собирала со студентами гербарий водорослей. А я вместо игры слонялась за разными группами, в том числе и за ней и тоже сушила гербарий водорослей. Их сушить сложнее, они более водянистые, но я независимо от студентов ходила на литораль, собирала водоросли, по всем правилам их промывала, определяла, сидя на двух определителях Гаевского, чтобы дотянуться до стола. И потом пыталась дарить гербарии своим «близким друзьям», которые были лет на двадцать меня старше. Так что меня воспитал коллектив.

Было у нас такое развлечение: в море впадал недалеко от пирса ручей, и там были лужи с тиной, в которых мы вечно бродили в сапожках. Мы ловили там колюшку руками: в луже плавали самцы-колюшки, которые стояли над гнездами, караулили кладку. И вот их-то я вылавливала вместе с икрой, сажала в таз и  наблюдала жизнь колюшки. У кого-то живет хомяк или кролик, а меня жила колюшка. Как-то меня спросили, что у меня тут такое, я сказала, что это опыты. Тазы стояли вокруг дома, все было очень серьезно. Правда, иногда я забывала поменять воду, и все гибло.

В городе мне было сложно, потому что я чувствовала, что я не такая, как другие дети, привыкшие к детским садам. Даже если не были в детских садах, у них были общие привычки, игры, а все, что я могла им рассказать из своей жизни, было им дико. Я, например, не умела есть мороженое. И я до сих пор не люблю мороженое, потому что в детстве я его не ела. К фруктам у меня не было никакого интереса, я не люблю молоко, потому что молока на ББС не было».

Рассказывает Катя Семенова

«Пока мне было 4-5 лет, интересней всего дл меня была жизнь на биостанции. Там ведь все время были собаки, очередные щенки, с которыми можно было играть. Меня можно было увидеть около собаки. Она лежит, а я около. Когда она уходила, надо было её и меня искать вместе.

Нас была целая стайка детей близкого возраста. У Миши Калякина была сестра младшая – Лялька, как раз моего возраста. Потом в нашей компании Аня Беэр была, ее брат Лешка был помладше, мы его дразнили. Я первый год  называла маму Ниной, чем приводила всех родственников в шок. Я выходила и орала: «Нина!». У меня тогда на станции не было ощущения, что это необычное детство. Что-то было запрещено, что-то разрешалось – гораздо интереснее, чем в городе. Рядом с домом был заборчик небольшой, который огораживал кусочек леса. Когда мы там мелкие играли, нас оттуда не гнали, но когда стали покрупнее, попробовали поиграть – ничего не получилось. Стали обращать внимание на окрестности. На биостанции картографы делали карты и нам их показали. Рабочие просеки рубили и везде столбики стояли, по которым можно было ориентироваться, всегда  было понятно, куда идти, сколько до биостанции. Вот дальше – Ершовские озера, вот туда ходить не надо. Туда только со взрослыми, там можно хорошо заблудиться».

Рассказывает Михаил Калякин

«Помню себя на биостанции с трехлетнего возраста. Одно из самых первых впечатлений – запах мокрых фукусов в Пояконде, который уже настраивает на всю беломорскую реальность. Все путешествие из Москвы на биостанцию настраивало на переход как бы в другой мир – сначала сборы груза в подвале биофака, и потом эту как бы часть тебя отправляют на станцию, потом небыстрая дорога в поезде, высадка в Пояконде, из Пояконды морем, приближается станция, наконец ветряк – значит, ты уже на месте. И с каждым этапом что-то от тебя отваливается из московской жизни, все более подготавливая тебя к восприятию ББС. Из Пояконды приплываешь – нужно обежать всю станцию, чтобы убедиться, что все на месте и познакомиться с тем, что нового произошло. Как в родительской квартире – обходишь, чтобы все посмотреть.

Не было ощущение, что биостанция – это что-то необычное, скорее это было продолжение дома, вроде дачи. Вся жизнь была размечена приездами и отъездами разных людей, постоянно приезжал кто-то новый, все это было интересно и воспитывало коммуникабельность выше среднего – вряд ли в обычных условиях ребенок может общаться с таким большим количеством постоянно сменяющихся взрослых. Среди новых людей постоянно появлялись какие-то новые дети, что было еще лучше и еще интереснее.

Еще было веселое и очень интересное занятие – прыгать в сенном сарае со второго этажа на первый, в копну сена. Мы это делали с Ирой Гиченок и Машей Ивановской. С пирса все это прекрасно видно – когда мы стали взрослыми, то поняли: все наши хитрости читались без труда. Дети с таинственным видом направились к сенному сараю – все ясно. Таурьянин не поленился, направился туда и на нас хорошенько рявкнул, чего было вполне достаточно, чтобы мы с испугом разлетелись. Все эти провинности сообщались родителям, получали всеобщее осуждение, но не помню никаких репрессивных мер, самым страшным и волнительным был именно миг поимки, разоблачения.

Тяжелые восьмидесятые

Восьмидесятые годы были для директора очень тяжелыми. Не покидало непрестанное нервное напряжение, многое было задумано и требовало немедленного вложения сил, а организм был уже не тот. История с финансовыми проверками и публикациями в «Литературной газете» стоила ему немало здоровья.

В плане на апрель-май 1980 года намечены рубка ряжевой клетки причала, навеска дверей в новом доме, окончание проведения силовой электропроводки в студенческом общежитии, наводка плавпричалов в Пояконде и на биостанции, ремонт маломерного флота, подготовка помещений и оборудования к приезду студенческой практики. Летом стройотряд занимался обычными пилорамными, строительными и ремонтными работами на биостанции,  укреплением  причала в Пояконде, где был построен также сходный трап.

Внешняя обстановка тоже была тревожной: год московской олимпиады был отмечен большими пожарами в районе Великой Салмы.

Рассказывает Дмитий Головин

«Пожаров было много, около Пояконды сгорел лес целиком, огонь был совсем близко к домам. На станции на боковых путях стоял пожарный поезд, но он почему-то ничего не делал. Видимо, предполагалось, что он вступит в действие, когда загорятся какие-то дома, но этого так и не случилось»

Рассказывает Ольга Заренкова

«Стройотряд в полном составе отправился тогда в Пояконду тушить лес. Было страшно – кое-где стояла стена огня, и тушить его приходилось песком, бросали совковой лопатой. Работа такая, что здоровые парни иногда, наглотавшись дыма, падали в обморок. Но ничего, справились».

Серьезным делом было также строительство гати в Пояконде, которое обеспечивало возможность сообщения биостанции с «большой землей», организацию продрейсов на машине и другие перевозки.

Рассказывает Валерий Супер

«Мы стали строить гать. Командиром был Сережа Мехедов. У него были очень теплые личные отношения с Николаем Андреевичем. Мехедов сильно удивился, когда выяснилось вскоре после приезда, что нужно ехать обратно в Пояконду и строить там гать. Мы жили в сарае на берегу, слева от пирса. Обычно он служил складом угля, но в нем был субсарайчик, где можно было поставить кровати и была печка. Команда была 12 человек, из них две девушки, которые, бедные, на нас готовили: Татьяна Плечко и ….

Мы пахали часов по десять в день. Дорога от Пояконды до  трассы была плохая, а там ездил продрейс, для которого существовал специальный грузовичок, ездивший в Лоухи и Пояконду и загружавшийся продуктами. И метров триста по этой дороге шло верховое болото, просто залитое водой, куда время от времени сваливали кучу щебенки, которая медленно уходила под воду.

Конструкция гати поражала меня своей эффективностью и простотой. Хотя я топором умел уже немножко махать, я научился этому в походах. Но такого до ББС никогда не видел.

То, что задумал Николай Андреевич, выглядело как плавучий мост: нижние два продольных слоя положили люди из июльского отряда, это были огромные бревна, сантиметров 30 диаметром, скорее всего бывшие шпалы. В советское время было понятие «старогодние шпалы» — когда дорогу ремонтировали, то эти шпалы убирали и складывали, считалось, что они на дороге уже служить не могут, но их можно было купить для хозяйственных нужд, что, видимо, и сделал директор. Затем шел поперечный слой из бревен, такая обрешетка. А мы клали два верхних слоя из шпал. Гать была полторы шпалы шириной, и чтобы они держались, нужно семь шпал вдоль уложить с промежутками между ними, сохраняя габариты от борта до борта 3 м 70см. Кладешь эту шпалу, дальше прыгаешь на ней, чтобы она не качалась, топориком подрубаешь нижнюю положку, подтесываешь. Потом вбиваешь всякие штыри, то есть огромные гвозди, кувалдой, чтобы все это еще скрепить. Нормальная хорошая мужская работа. Так мы прошли вдоль болота первый ряд, потом поперечный уровень. Поразительно, но комаров в это время почему-то не было – то есть были, но, видимо, креазот, которым пропитывают шпалы, их отпугивал. Гатью занимались четыре человека – клали продольные шпалы и поперечные, а еще шесть человек, две девочки и четыре мальчика, работали в карьере, потому что нужно было еще сверху засыпать эти шпалы щебенкой, делая что-то вроде насыпи. Неподалеку от Пояконды, где клали гать, было место, которой директор назвал карьером, куда он загнал бульдозер. Там было много песка и щебенки. На бульдозере работал бульдозерист Леша, он сдвигал ковшом немного грунта, а потом девочки собирали камушки и складывали в кучу в углу этого карьера, а вечером приходили мальчики, и лопатами бросали все это в машину, поскольку приезжал Леха Ермолаев на своем грузовике, называемом «Замотя», который, счастью, был самосвалом, потому что потом все это легко на гать высыпалось. Для меня лично это продолжалось три недели, потому что я умудрился сорвать себе спину под конец.

И все же я был очень доволен, как прошло это лето. Я получил то, что я ожидал – много хороших людей и песни по ночам.

Вся биостанция работала до полдника, а мы – до ужина. Мехедов так постановил, и мы согласились. Хотя мы немного удивлялись на Мехедова, потому что он не просто относился к этому очень серьезно —  он только этим и занимался. Мы любили сначала поработать, а потом и поболтать, и песни попеть, ему же, казалось, были. чужды эти слабости. Но нам с ним на ББС понравилось, он был хороший командир.

В тот год я почти не виделся с директором, поближе с ним познакомился, он показался мне очень больным человеком. Его язва все время беспокоила, чувствовалось, что она уже не дает ему жить, он часто раздражался, и было не очень заметно, что он вообще-то добрый и хороший человек».

Рассказывает Виктор Башкиров

«Мне достался объект, который долгие годы был моим и больше ничьим. Это здоровенный сарай на отшибе, за Огарками, который предназначался директором для техники. В завершенном виде я его так и не видел, строительство было большое, индустриальное. Началось с того, что мы копали ямы под столбы, которые должны были быть опорами. И надо сказать, на столбы директор не поскупился, он выделил хорошие бревна, толстые, обтесанные. Но нужно было сначала вырыть ямы под столбы – кажется, через 4 метра одна от другой, все точно требовалось соблюсти. Мы копали, и все у нас получалось сначала по плану. И вдруг в одной яме сантиметров на 8-10  см выступает маленький камешек. В чем проблема? Камушек маленький, надо его обкопать и вынуть. Стали обкапывать – вроде и не такой уж маленький. Еще приналегли – выяснилось, что камушек простирается от одной ямы до другой. И вытащить просто так его не удастся. Директор тогда прислал трелевочник. Надели на камень петлю, а петля крепилась через крюк. Трелевочник тужился-тужился, пока у него не разогнулся крюк. Пришел директор, посмотрел и сказал, что надо копать дальше. Мы опять копаем. В очередной раз пришел трелевочник и вместе с ним пришел директор. И тогда тросом все-таки камень вытащили. Но когда вытащили, оказалось, что мы стоим перед огромной ямой, от одного столба до другого. И нужно еще искать грунт, чтобы эту яму засыпать. Но мы и с этим справились. Вырыв ямы под столбы, стали столбы ставить по всем правилам: обжигали конец столба, потом мазали его специальной смесью, потом оборачивали рубероидом. И только тогда ставили в яму. Но когда мы их стали ставить, пришел Миркин и стал говорить, что столбы мы ставим неправильно, их надо ставить по науке, с отвесом. Принес отвес и поставил несколько столбов по-своему. Тут даже на глаз стало ясно, что столбы накренились набок и раньше они стояли ровнее. Все дело в том, что они конусообразные и их нельзя было по одной стороне выравнивать.

Потом надо было ставить стены сарая, крышу и, наконец, настилать пол. Это было самое мученье, потому что директор не хотел давать на пол хорошие доски, а давал всякие отходы, но при этом требовал, чтобы полы были ровные. Но и это как-то преодолели. Когда сарай был уже почти готов, я радовался, что близок конец этой каторги, а кто-то из ребят написал на стене: «Этим полусараем мастер Б….», намекая, что серия подобных изделий только открывается.

Потом я стал командиром стройотряда. Честно говоря, это было мученье по сравненью с жизнью простого стройотрядовца. Когда ты командир, ты должен раньше всех вставать по будильнику и всех будить, а вставать, естественно, никому не хочется: белые ночи, песни под гитару, посиделки далеко за полночь…Поэтому, готовясь стать командиром стройотряда, я совершил, как мне тогда казалось, хитрый трюк: назначил комиссаром одну из девочек. Я так подумал, что девочек будет будить их же комиссар и мне этим заниматься не придется. А на мне будут только мальчики, с которыми я как-нибудь справлюсь. Но оказался прокол по всем статьям: мальчики, когда я входил в спальню и гаркал: «Подъем!», просто переворачивались с правого бока на левый, а девочки у комиссара вообще не поднимались. Да и в целом командовать она не умела. Так что будил всех опять же я, и с большим трудом. В связи с этим приходилось вечером ходить и намекать, что надо бы пораньше ложиться спать, а то утром никого не добудишься – вобщем, выполнять не очень благовидную роль.

Но в конце концов мы преодолели и эту трудность, и стали собираться на работу, хотя и с пятнадцатиминутным примерно опозданием. Большей пунктуальности обеспечить не удалось, но мне кажется, результат вполне сносный».

Николай Андреевич Перцов и страна ББС

Для современных студентов биофака, для новых поколений биологов Николай Андреевич Перцов, скорее всего, либо легенда, либо смутная тень того, чьим именем названы биостанция и теплоход, курсирующий от ББС до Пояконды и обратно. А ведь он был очень живым человеком, исполненным противоречий, как все нестандартное, яркое, и увы, неповторимое. Поэтому в этой главе хочется предоставить слово тем, кто знал и – в основном – любил его, ибо равнодушным этот человек не оставлял никого.

Многие из его сторонников и почитателей ссорились и даже расставались с ним, но прошедшие годы заставили их пересмотреть свои оценки, на место нетерпимости пришло понимание.

Мое глубокое убеждение – истинную сущность человека видят лишь те, кто смотрит на него любящими глазами: только им открываются сокровенные тайны его души. Его критики и недоброжелатели, возможно, в чем-то справедливы, и конечно, имеют право на отдельное мнение, но, как сказал Сент-Экзюпери, «Самого главного глазами не увидишь. Зорко одно лишь сердце».

Александр Борисович Цетлин

«Было страшно приятно, когда Николай Андреевич обращал на тебя внимание. Он всегда вечером выходил на пирс, после всех своих дел. И вот однажды споткнулся об оторванную доску. Велел принести пилу, молоток, гвозди, чинил эту доску, приговаривая, что он все сам, все один, что никто без него ничего не сделает. А и правда никто не сделает, потому что все остальные три дня только спотыкались об это место, хотя дело несложное. Вокруг ему помогало 15 человек, каждый из которых чувствовал себя необыкновенно счастливым. Он был человек страшно привлекательный, яркий, — не словами, а делами. Ему было очень важно, что у него, у городского человека, все в общем-то руками получается. И наши научные сотрудники, следуя за ним, тоже поняли, что у них руками все лучше получается, чем у местных мужиков, если внимательно прочесть инструкцию. Это замечательное чувство, что можно руками сделать массу дел, и все они получатся: и ходить на лодке, и рубить дрова, и работать на пилораме. Возможность освоения таких неожиданных профессий она очень привлекала. Такая аура была у всего этого места. Стройотряд состоял из многих мелочей.  Ты вдруг обнаруживал, что огромное бревно можно вобщем-то перенести вдвоем. Раньше ты видел это только по телевизору и считал, что для этого нужен, например, кран, а тут вдруг приобретал ценный опыт по переноске бревен. Этого было очень много и было просто замечательно. Если зоологи получали все то же самое, но при этом занимались какой-то наукой, то стройотряд резвился по  полной программе.

Николай Андреевич собрал на станции большую коллекцию всяких чудиков. Не знаю, был ли он любопытен к людям вообще, но то, что люди необычные его не отталкивали – это факт.  Он был готов взять на работу самых чудных людей – и вовсе не потому, что не из кого было выбирать. Я помню период, когда биостанция была полна каких-то мальчишек-диссидентов. Помню, был такой благообразный молодой бородатый диссидент, он жил в той комнате, где сейчас живет наш старичок Сергей Михайлович. После работы он умывался, надевал чистую белую рубаху и открытого окна читал большую самиздатовскую книгу.

Их было много, они были разные. Николай Андреевич мог себе позволить такую роскошь, его никто особенно на этот предмет не контролировал».

Николай Репин

«Он не был человеком системы. Он был вне контекста государства, всегда жил другой жизнью. Мы в стройотряде считали, что у него непростые отношения с факультетом. Он часто просил помощи у университетского начальства и тогда называл стройотряды коммунистическими, но мы знали, что слово «коммунистический» означало ровно две вещи: легче выбить что-то для станции и можно не платить зарплату.

ББС он построил под себя. Это было государство в государстве. Имелась своя система воспитания, которая сама себя подпитывала людьми, которые туда приезжали. Самостоятельность была заложена в самом образе жизни на ББС: каждый сам за себя отвечал. Родителей не было, а директор в отдалении, но всегда воспитывал. Уникальный пример педагогического эксперимента, которого не было в советской стране.

Это была очень устойчивая система со своими законами. Николай Андреевич создал уникальный и особенный мир, который мало пересекался с Московским университетом, существовал только благодаря его личности, и потому был обречен. Через этот мир прошло огромное количество народу. Был сложившийся коллектив не менее человек, которые готовились, собрания проводили, вагон грузили. Все люди были сами по себе нетривиальные. Но самым нетривиальным человеком был он сам: таких людей со своей отдельной, уникальной судьбой, ни на кого не похожей, в Советском Союзе было не более сотни. Среди них…

Мне было приятно, что меня он любил и почти никогда не наказывал за проступки».

Александр Яковлевич Супин

«Я вообще почувствовал там что-то необыкновенное. И дело тут было не в природе, не в реалиях студенческой молодости. Конечно, на ББС это тоже все было – и белые ночи, и волейбол до утра, и разговоры всю ночь, и песни у костра на берегу, у креста, когда Николай Андреевич приходил играть на баяне. Но что-то подобное было и на наших практиках, на выездах. А здесь главное – какое-то веяние настоящей взрослой жизни. Может быть, она и не была таковой, но казалась единственно настоящей. Вчера я еще чувствовал себя мальчишкой, а теперь вот прямо на глазах дом растет, строится, и это дело моих рук. На человека, которому меньше 20 лет, да еще знавшего только городскую жизнь, это произвело огромное впечатление. С годами я, конечно, повзрослел немножко, но этот романтизм, этот образ жизни биостанции вошел в плоть и кровь. Однажды на наших сборах кто-то высказал простую и замечательную мысль, почему нам так хорошо было на ББС. За что мы обычно бьемся? Чтобы получить ощущение душевного комфорта. И существуют разные способы его достичь: зарабатывать деньги, вести научную работу, делать карьеру. А тут, на биостанции, этот душевный комфорт получаешь сразу, без каких-то промежуточных этапов. Мне эта формула очень понравилась. Ну и что, что денег не заработали? Ведь комфорт можно получить и по-другому. И там люди как-то вписывались в обстановку: проявлять жлобство, отстаивать мелочно свои права было как-то не принято. Там люди поворачивались лучшей своей стороной».

Симон Эльевич Шноль

«Жизнь его состоялась, вне сомнения. У меня есть фотография, как он идет по биостанции, я снял его издалека, когда он меня не видел. Он задумался, и у него было прекрасное выражение лица – человека с чувством исполненного долга, человека на своем месте, так вовлеченного в кипящую вокруг него жизнь, живущего ею сполна…

Коля все ясно понимал, что происходит в стране, он не был наивным. Но он человек послевоенного энтузиазма, полной готовности идти на амбразуру. За долгие годы на биостанции энтузиазм в плане всей страны истаял. Но у него были высокие, изначально коммунистические идеалы, хотя он прекрасно понимал их расхождение с советской действительностью. А равенство, братство, труд – это прекрасные идеалы, их никто не отменял.

Интеллигент высокого класса – капитан каботажного плавания, электрик, будьдозерист – все это весело, на самом высоком уровне – в этом тоже была поэзия. При этом он оставался тонким ценителем культуры, музыки. Вся его жизнь была поэзия.  И это чувствовала молодежь, вокруг него буквально обвисал весь стройотряд.

Станция была центром моих идеалов: море с фауной, которая мне интересна, с берегами, которые мне интересны, с тайгой, которую я люблю, с северным сиянием, с приливами и отливами – где еще такое найдешь? И мой друг Николай, хотя он и не мог мне уделять много времени, тоже был таким же центром, только среди людей».

Владимир Васильевич Малахов

«Когда я делал курсовую, потом дипломную работу, я находился в круге людей, которые постоянно критиковали Перцова, описывали его недостатки. Конечно, они были старше меня, я к ним прислушивался, но эта критика не то чтобы проходила мимо моих ушей, но все равно ни в какой момент не забывал об этом своем главном отношении к Перцову: он кладет свою жизнь на общее благо. Это осталось и сейчас, когда прошло уже почти 20 лет после его смерти. Хотя с возрастом, приобретя жизненный опыт, я естественно воспринимаю Перцова более сложно, понимаю сложности его характера, его человеческие слабости. Я вижу то, что раньше не мог различать, но главное осталось прежним. Я и сегодня могу сказать, что это человек, для которого долг перед обществом был главным в жизни. Он работал и клал свою жизнь ради цели, которая была нужна обществу, а не ему лично. Он, конечно, реализовывал себя в этом, но главное было – служение общественному долгу.  Нужно сказать, что я не много таких людей в своей жизни встречал: тех, для кого общественная, надличная цель служит главным содержанием жизни. Она была так очевидно выражена в Николае Андреевиче. Думаю, прожив жизнь, я насчитаю таких людей на пальцах одной руки, да и то один-два останутся незанятыми.

Перцов по масштабам своего отношения к тому, ради чего человек живет и как он преобразует окружающую жизнь, был гениальным человеком. Если талантливый человек – это тот, кто легко делает то, что другим трудно, то гениальный делает то, что для других людей невозможно. Вот он и делал и сделал невозможное. Биостанция – детище гения Перцова. И то, что это детище имеет вид лабораторий, домов, кораблей, это ничего не меняет. Чтобы это сделать в тех условиях, нужно было быть гением.

Мне повезло, что в самом начале жизни я увидел такого человека, понял, что можно так жить, так строить свою жизнь. Я увидел, что есть человек, который так живет, делая невозможное не для себя, для общества – и счастлив. Конечно, он был счастлив! Он делает то, что хочет, что считает нужным – и у него это получается. Чего еще желать? Это и есть счастье. И я понял, что нужно стараться жить именно так. Я считаю себя духовным учеником Н.А. Перцова, далеко не лучшим, но учеником…»

The post Страна ББС first appeared on Беломорская биологическая станция им. Н.А.Перцова МГУ.